Donate
Society and Politics

Нигилист выглядит прилично

Geno Glupchenko18/11/26 15:1183

Нигилиста я всегда представлял одинаково: чёрная кожаная куртка, сигарета, no future. Есть ещё вариант для ленивых: ничто не имеет смысла, так что пойду выпью пива и посмотрю футбол.

Потом я послушал записи семинара Гленна Уоллиса в Incite Seminars и теперь думаю, что смотрел не туда. Нигилист, о котором стоит беспокоиться, одет прилично, настроен бодро и уверен, что с ценностями у него всё в порядке. Скорее всего, он сейчас стоит в пробке. Возможно, сидит на подушке для медитации. Не исключено, что это я.

Чтобы до этого дойти, надо проследить, как слово трижды меняло хозяина. Сначала им ругались. Потом его надели как значок. Потом Ницше превратил его в диагноз, и с тех пор оно описывает совсем не тех, кого мы привыкли так называть.

Почему без определения

Словарь скажет, что нигилист отрицает ценности, и на этом застрянет. Уоллис назвал словарные определения ужасными: они берут одно употребление, самое свежее, и выдают его за суть. Бюлент Дикен пишет, что понятие нигилизма, «возможно, из-за его удалённости от здравого смысла», понято превратнее всех понятий в истории. Рэй Брасье открывает Nihil Unbound замечанием, что слово затаскано. С анархизмом та же беда: словарь расскажет про насилие и беспорядок, а кто читал анархистов, знает, что там почти всё наоборот.

Поэтому вместо определения будет генеалогия, как у Ницше и Фуко: кто пользовался словом, против кого и зачем. Витгенштейн сказал бы короче: значение слова и есть его употребление.

Из этимологии стоит взять с собой одну вещь. Латинское nihil значит «ничто», ноль. Санскритское śūnya, которое обычно переводят как «пустота», тоже значит ноль. Содержания у нуля нет, зато есть функция: поставьте его между единицей и пятёркой, и получится сто пять. Так и здесь. Каждый раз, когда кто-то произносит «ничто», полезно спросить, чему оно в этой фразе служит.

Жизнь первая: ругательство

«Ньютон» Уильяма Блейка (1795)
«Ньютон» Уильяма Блейка (1795)

В Средние века нигилистом называли того, кто «ни во что не верит», и тут же поясняли: еретик. Ход простой. Ты не веришь в то, во что верим мы, а мы-то знаем, как всё обстоит. Значит, ты не веришь ни во что. На семинаре Уоллиса на этом месте перебили: между «не верить во что-то» и «верить в ничто» пропасть, ведь верить уже действие. Обвинителям эта пропасть не мешала никогда.

В философию слово вошло тем же путём, как обвинение. Кант объявил свой век веком критики, перед судом которой обязаны предстать и религия, и государство, и дал эпохе девиз: имей мужество пользоваться собственным умом. Но его же критика показала, что вещи как они есть сами по себе уму недоступны. Мы имеем дело с миром, который уже собран нашими способностями: пространством, временем, причинностью. А до Бога и платоновских идей разуму не дотянуться вовсе.

Фихте пошёл дальше и распространил это на само «я». В 1798 году он напечатал статью об основании нашей веры в божественное мироправление, и в Германии начался спор об атеизме. Год спустя Фридрих Якоби написал Фихте открытое письмо, и там слово стоит уже в знакомом нам смысле:

Право, мой дорогой Фихте, меня не огорчит, если вы или кто угодно назовёте химеризмом то, что я противопоставляю идеализму, который сам браню нигилизмом.

Химера хотя бы что-то. А разум, который опирается только на себя, по Якоби, оставляет человека наедине с его «пустым и чистым, голым и одиноким я», и всё остальное растворяется:

У человека есть только этот выбор: Ничто или Бог. Выбирая Ничто, он делает богом себя, то есть делает богом призрак. Повторяю: Бог есть, и есть вне меня, живое, самостоятельное существо, или же Бог есть я. Третьего нет.

Это назвали кошмаром разума: рассуждение, доведённое до конца, кончается сомнением во всём. Якоби лечил его верой, прыжком туда, куда разум не достаёт. Ницше позже ответит одной фразой: вера означает нежелание знать, что истинно.

Довод Якоби жив до сих пор, потому что на место Бога в него подставляется что угодно. Уоллис спросил участников, что стоит на этом месте у нас. Ответили: истина, космическое сознание. Он добавил науку и лакановского большого Другого, которым может быть сам язык. Годится любая точка вне меня, где хранятся смысл и цель. Кто её не признаёт, тот «ни во что не верит».

В первой жизни слова нигилист всегда кто-то другой. Сам себя так никто не называет.

Жизнь вторая: значок

Русские нигилисты, привязанные к стульям на конных платформах, которых везут мимо групп солдат к месту казни в Санкт-Петербурге.
Русские нигилисты, привязанные к стульям на конных платформах, которых везут мимо групп солдат к месту казни в Санкт-Петербурге.

Якоби и Фихте читали единицы. «Отцов и детей» в 1862 году прочли все.

Сцену за завтраком помнят со школы (на семинаре её читали по ролям, по-английски, и слушать это было странно). Аркадий сообщает, что Базаров нигилист. Николай Петрович вспоминает латынь и предполагает, что это человек, «который ничего не признаёт». Павел Петрович, с ножом и маслом в руке, поправляет: «который ничего не уважает». Это ещё первая жизнь слова, ругательная. А Аркадий отвечает уже из второй: нигилист «не склоняется ни перед какими авторитетами» и «не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружён этот принцип».

По сути это кантовский девиз, только произнесённый за столом в русской усадьбе, и старшие слышат в нём хамство. Павел Петрович переходит на французский: Vous avez changé tout cela. Участница семинара заметила, что французский тут звучит как язык всего вежливого, приятного и угнетающего разом. Вы, мол, и нож для масла держать не умеете.

В десятой главе Базаров договаривает программу. Ему возражают: вы всё отрицаете, но надо же и строить. Он отвечает, что это уже не их дело: «Сперва нужно место расчистить».

После романа ругательство стало самоназванием. У русской революционной молодёжи появилось имя, и носили его с гордостью. Нигилисты шестидесятых считали, что государство, школа, церковь и даже эстетика срослись в одну давящую машину и чинить её по частям бесполезно. Довод у них был такой: если существующее не отрицать целиком, оно впишет свою ДНК в новое, и мы никуда не сдвинемся. Радикальные левые по сей день отличают себя от либералов так же: реформа протащит в новую систему старое угнетение.

Кропоткин называл нигилизм символом борьбы против всякой тирании, лицемерия и искусственности, за свободу личности. Снос у него всегда ради чего-то.

Во второй жизни нигилист говорит «я» и доволен собой. Чёрную кожаную куртку шьют отсюда. Один из участников вспоминал, как подростком ходил в анархистский книжный и обязательно клал в карман пачку «Голуаз»: с «Мальборо» туда соваться было стыдно.

Жизнь третья: диагноз

Ницше забрал слово у обеих сторон.

То, о чём я рассказываю, есть история ближайших двух столетий. Я описываю то, что грядёт, что уже не может прийти иначе: пришествие нигилизма. Вся наша европейская культура давно уже движется, как к катастрофе, в мучительном напряжении, которое растёт от десятилетия к десятилетию: беспокойно, насильственно, стремглав, как река, которая хочет достичь конца, которая больше не задумывается, которая боится задуматься.

«Бог мёртв» у него наблюдение за людьми, богословия в этой фразе нет. В Бога не верят сами христиане, и видно это по тому, как они живут. Когда-то английское God bless you после чиха было чем-то вроде космического оберега. Теперь это звук. С любовью, образованием и справедливостью то же самое: мы говорим, что ценим их, а потом смотрим, как они устроены на практике. Высшие ценности обесценивают сами себя.

Здесь поворот, ради которого я всё это пишу. Якоби с Фихте и отцы с детьми спорили об одном: есть ли у ценностей основание. Для Ницше этот спор закончен и скучен. Оснований нет, и чтобы в этом убедиться, хватит разговора с соседями по кварталу: несовместимых знаний на свете сколько угодно. Нигилизм начинается шагом позже, в том, как мы на это отвечаем.

А отвечаем мы так: живём, будто ничего не случилось. Берём ценности, которые нам выдали, и на этом основании покупаем айфон, садимся в машину, идём за дипломом. Уоллис тут разошёлся: нигилизм виден в количестве чёртовых машин на шоссе, в потреблении, в экране, к которому тянешься каждые десять минут. Всё это отрицание жизни и уклонение от того, чем она могла бы быть. Хайдеггер добавил сюда технику, которая заново определяет близость за наш счёт, и фразу, которую стоит держать перед глазами до конца текста: кто мнит себя свободным от нигилизма, двигает его вперёд основательнее всех.

В третьей жизни нигилист сам себя так не называет, как и в первой. Только теперь он не чужак и не еретик. Это мы в обычный будний день.

Три способа не заметить

Такой нигилизм Ницше называл пассивным. На семинаре разбирали три его вида, и в каждом легко узнать кого-нибудь из знакомых. Себя труднее.

Первый вид отчаяние. Мир так испорчен, что сделать ничего нельзя. Ницше числил здесь Шопенгауэра и Будду: жизнь пронизана страданием, остаётся дотерпеть. Уоллис слышит ту же ноту в левой среде, в слове «бессилие», и вспоминает Симону де Бовуар, которая после поездки в Америку писала: чем выше там ставят индивида, тем беспомощнее люди социально и политически.

Второй вид дезориентация. От отчаяния лечатся другим миром, «миром за миром». Годится что угодно сверхъестественное. Годится и идеал, который ждёт нас, если только сделать то-то и то-то. Настоящая жизнь при этом всегда начинается потом.

Третий вид аскеза, и его мне читать неприятнее всего. Исследователи Ницше обычно приводят в пример медитацию осознанности. Саймон Кричли пишет в Infinitely Demanding:

Перед лицом всё более жестокой реальности пассивный нигилист пытается достичь мистической тишины, спокойного созерцания: «европейского буддизма». В мире, который слишком быстро разносит себя на куски, пассивный нигилист закрывает глаза и превращает себя в тихий остров.

Подушка для медитации у меня есть, и я на ней сижу. Выбрасывать её после этой цитаты я не собираюсь, но вопрос к себе записал: практика нужна мне, чтобы видеть, или чтобы ничего не менять?

Теперь понятно, чем нигилист отличается от соседей по словарю. Пессимиста узнаёшь сразу: он ждёт плохого и говорит об этом. Циника тоже, недоверие к людям он не прячет. Апатичный человек свою апатию предъявляет. Пассивного нигилиста так не вычислить. Он прячется от самой мысли, что может быть плохо, а собственное безразличие переплавляет в жалость и сострадание. Снаружи он оптимист. Отсюда странный вывод Уоллиса: ближайшая родня нигилизма оптимизм, идеализм и сострадание, то есть всё, что принято считать его противоположностью.

Одна участница сказала, что чувствует себя обманутой. Пока говорили о нуле и об отсутствии оснований, это походило на освобождение. А потом тем же словом назвали людей, которые берут что дают, будь то айфон или пенсионный план. Уоллис согласился: этот нигилизм глотать труднее, потому что он про нас.

Выход, который не утешает

Выход у Ницше называется тем же словом, только с другим прилагательным.

Помыслим эту мысль в её самой страшной форме: существование как оно есть, без смысла и цели. Мы создали самую тяжёлую мысль. Теперь создадим существо, для которого она будет лёгкой и приятной.

Активный нигилизм похож на базаровскую расчистку, но с продолжением: сносить негодные идеалы настоящего, чтобы создать новые. Ницше называл это переоценкой всех ценностей и настаивал, что идти надо медленно. Поспешишь, и будущее выйдет копией настоящего. Медлительности, по его словам, он научился у филологии, а писал для тех, кто ещё не родился.

Лучше всех это пересказала участница семинара, которая проверяла, правильно ли поняла. Если у вселенной нет окончательного смысла, то эта пустота способна что-то вместить, она творческая. Культура залила её определённостью. Бог, который по Ницше засел у нас в грамматике (подлежащее, дополнение, мыслящий субъект за каждым глаголом), и есть эта принудительная форма. Мы отказываем ничто в его творческой силе. Уоллис ответил, что семинар по Ницше теперь можно не проводить. Вот он, ноль с функцией.

Звучит красиво, и на этом месте можно было бы закончить на подъёме. Но под конец семинара прозвучало возражение, которое мне кажется важнее всего остального. Один из участников сказал, что всё стало слишком уютно. «Мы застряли в плохом, но вместе сотворим будущее»: так думает о себе большинство прогрессивных либералов, и ничего нового из этого не вырастает. Отрицание, нужное для действительно нового, режет под корень. Другой участник договорил: чтобы оно стало «лёгким и приятным», придётся отождествиться с силой, которая разрушает тебя прежнего. Динамит и молот у Ницше отсюда.

У этой мысли есть тёмная сторона, и Уоллис её не прятал. Хайдеггера, по его версии, в нацистах привлекло именно это: сила, которая снесёт всё прежнее и построит мир заново. Наполеон для Гегеля, а для кого-то сегодня, может быть, и Трамп: фигура тотального сноса, за которой будто бы ждёт новый мир. Активный нигилист ответил бы, что это слишком просто. Ницше, по догадке Уоллиса, потому и не напечатал «Волю к власти», что не хотел лёгкой перемены.

Так что выход есть, но утешения в нём нет. Он медленный, бьёт по тебе самому и легко подделывается.

Что я оттуда унёс

Тело куртизанки на девяти стадиях разложения», эпоха Мэйдзи, Япония, ок. 1870-х гг
Тело куртизанки на девяти стадиях разложения», эпоха Мэйдзи, Япония, ок. 1870-х гг

Уоллис под конец признался, что рассчитывал прояснить дело, а вышло скорее наоборот. Ему ответили: стало менее ясно, но проясняющим образом. Кто-то сказал, что впервые понял, что такое нигилизм, и заодно узнал, что сам нигилист. У меня примерно то же ощущение.

Слово, которым сначала клеймили чужих, а потом щеголяли свои, у Ницше возвращается к тому, кто его произносит. Спор об основаниях, от Якоби до постмодерна, Уоллис назвал не самым интересным, и я согласен. Интересен вопрос, который остаётся после него: что из того, во что я якобы верю, я просто продолжаю изображать? И чем я это прикрываю: бессилием, другим миром или тихим островом?

Ответа у меня пока нет. Есть последняя реплика с семинара, которая нравится мне больше всех. Стоит начать думать о ничто, как вокруг обнаруживается уйма всякого что-то. Оно гниёт, воняет, и деться от него некуда. Как у буддиста, который медитирует о смерти рядом с трупом.

Чёрную куртку можно не покупать. Нигилизму она давно не нужна.

По материалам семинара Гленна Уоллиса о нигилизме, Incite Seminars. Цитаты Ницше, Якоби и Кричли даны в моём переводе с английского, как они звучали на семинаре.

Author

Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About