Нейрофеноменология, наука по заказу и урок ранней генетики

Начиналось красиво. В 1996 году Франсиско Варела опубликовал статью с подзаголовком «методологическое лекарство от трудной проблемы» и предложил термин «нейрофеноменология». Термин ему самому не нравился, лучшего он не придумал: говорить о нейро-психо-эволюционной феноменологии было бы, по его словам, неоправданно громоздко.

Затевалось это против редукционизма, а не за него. Варела требовал избавиться от расхожего убеждения: нейропроцессы не объясняют феноменологические, они просто выглядят так, будто объясняют. У обеих областей равный статус, связывают их взаимные ограничения. Как научное описание освещает ментальный опыт, увидеть легко; обратное направление, от опыта к науке, обычно игнорируют. Мозг для Варелы был не логической машиной, а лоскутным одеялом из подсетей, собранным сложной историей переделок.

Отсюда и ставка на медитацию. Человек, не тренированный в самонаблюдении, ничего внятного о процессах собственного сознания не расскажет. Значит, нужен наблюдатель, натренированный годами практики, а буддийская созерцательная философия, по формулировке Варелы, и есть проявление активной дисциплинированной феноменологии, отдалённое отражение того, что стоило бы культивировать в западной науке. Совместите фиксацию изнутри самим субъектом с фиксацией извне объективной техникой, вот и метод.

Что получилось тридцать лет спустя? Жанр, где заказ на результат приходит раньше данных. Ровно та конструкция, которую наука уже проходила в другой области, с куда более тяжёлыми последствиями.

Дальше я во многом иду за книгой Павла Носачева «Картография неведения: мистицизм, психиатрия, нейронауки» (НЛО, 2026); нейронаукам там отведена третья часть, написанная частично в соавторстве с Татьяной Самариной. Работает Носачев генеалогически: показывает, откуда взялись категории, установки и сама оптика, с которой к религиозному опыту подходят психиатрия и нейронауки. Разрозненные сюжеты, которые я разбираю ниже, в одну картину свёл он. За параллель с генетикой отвечаю я сам.

Прецедент, о котором вспоминают неохотно

История нейроисследований медитации начинается не с Варелы. В 1957 году сняли энцефалограмму у индийских йогов в самадхи и не обнаружили ничего, кроме альфа-волн, характерных для любого состояния покоя. В 1966-м японцы повторили опыт с дзэнскими монахами. А в 1970 году в Science вышла статья Роберта Уоллеса: пятнадцать студентов колледжа, трансцендентальная медитация, зафиксированы изменения в потреблении кислорода, пульсе, кожных реакциях, частоте мозговых волн. Вывод: состояние медитации отличается от бодрствования, сна и сна со сновидениями.

Дальше произошло то, что и должно было произойти. Движение ТМ восприняло исследования как свою собственность и начало вкладывать в них крупные деньги. Условия экспериментов почти никогда не раскрывали. Каждое исследование доказывало положительный терапевтический эффект. Большинство приходило к одному и тому же выводу: практикующий входит в четвёртое состояние сознания, неизвестное современной науке. С биологической точки зрения утверждение было более чем сомнительным, зато идеально ложилось на индуистскую философию, из которой движение выросло.

В 1977 году запустили проект TM-Sidhi, где проверять взялись сверхспособности, в первую очередь левитацию. Фотографии отрывающихся от земли йогов пошли по прессе, хотя зафиксирован был прыжок в позе лотоса. После этого академическое сообщество перестало принимать всерьёз что-либо из этой лаборатории, включая работы, сделанные до.

Мораль обычно извлекают такую: вот что бывает, когда исследование финансирует религиозное движение. Мораль верная, но неполная. Заказчик сменился, конструкция осталась.

Что ломается

Обратный вывод. Приписывать функцию по активации области нельзя, и внутри самих нейронаук об этом знают давно. Расселл Полдрак в 2006 году сопоставил больше трёх тысяч сканов, проверяя, связана ли зона Брока с языковыми операциями. Она чаще задействовалась в неязыковых задачах. Формула, к которой пришли за двадцать лет: разные нейронные состояния реализуют одно и то же психическое состояние, разные психические состояния имеют одинаковые нейронные корреляты. Для жанра это приговор. Никакой найденный паттерн не читается обратно как конкретное состояние сознания, ни при какой выборке и ни при каком качестве оборудования.

Сюда же воксель. По подсчётам Никоса Логотетиса, многолетнего директора департамента физиологии когнитивных процессов в тюбингенском Институте Макса Планка, самая мелкая единица трёхмерного изображения содержит 5,5 миллиона нейронов. В этой крупной и неоднородной клеточной популяции мы почему-то уверенно опознаём тонкие различия созерцательных состояний.

Лаборатория, которая подтверждает сама себя. Ян Хакинг сформулировал это ещё в начале девяностых: теории лабораторных наук держатся потому, что соответствуют явлениям, полученным приборами, которые разработаны для поддержки этих же теорий. Прибор и теория склеиваются и взаимно стабилизируются. Добавьте шумный сканер, искусственную задачу, тибетского монаха, общающегося с исследователем через переводчика, и масштаб прыжка от полученного паттерна к тому, что традиция называет исконным сознаванием, станет виден невооружённым глазом.

Гибридный язык. Лоуренс Барсалоу описал, что происходит на стыке двух словарей: язык науки и язык буддизма вырабатывают термины функциональные, но неопределённые. Гамма-колебания называют нейронным клеем, клей склеивает поле сознания, поле сознания отождествляют с недвойственным присутствием. Три метафоры, ни одного проверяемого утверждения. Довольны обе стороны: учёный получил доступ к экзотическому материалу, традиция получила подпись.

Фильтры и магниты. Термины Дэвида Макмахана. Чтобы монашеская практика превратилась в упражнение горожанина, живущего по принципу carpe diem, из неё вычищают культивацию отвращения к телу, убеждение в бессмысленности материального существования, полное повиновение учителю, парамилитарный монастырский уклад. И примагничивают то, что ценится сегодня: автономию медитирующего субъекта, фокус внимания, быстрое снятие напряжения. Классический пример работы магнита, популярность дзэн после шестидесятых, когда спонтанное действие учителя, нарушающее все конвенции, стало эмблемой понимания истинной реальности, а устав, из которого это действие росло, остался за кадром. Заметьте, когда именно происходит фильтрация. До эксперимента. К моменту, когда включают сканер, изучаемый объект уже собран под нужную мерку.

Наконец, сам локализационизм не открытие девяностых, а наследие стиля мышления XIX века, сегодня лишь сопряжённое с компьютерной аналогией: мозг как система модулей. Идёт он от экспериментальной психофизиологии Брока и Вернике, а до них был Франц Йозеф Галль, первым предложивший видеть в мозге орган, чьи отдельные области отвечают за разные аспекты психической жизни. Последователи Галля докатились до того, что стали выводить способности из формы черепа. Генеалогия у томограммы и краниометра общая.

Кто здесь наблюдатель

Приборы тут не главная беда. Проект подводит та половина метода, ради которой он и затевался. Варела ставил на первое лицо. Дисциплинированный наблюдатель должен был дать науке то, чего она сама получить не может.

Эван Томпсон, много лет работавший с институтом «Разум и жизнь» и один из главных разработчиков нейрофеноменологии после смерти Варелы, за последние годы серьёзно пересмотрел позицию. Изначально он понимал осознанность стандартно: особый тип самонаблюдения, фиксирующий необработанные элементы восприятия. Теперь описывает её как комплексное использование множества когнитивных, аффективных и телесных навыков в определённых действиях. Разница принципиальная. В первом случае медитатор работает как прозрачное окно, через которое видно, как оно есть на самом деле. Во втором он делает нечто сложное и культурно нагруженное, и его отчёт есть результат этого делания, протокол наблюдения тут ни при чём.

Пересмотрел он потому, что увидел проблему в самой западной модели разума — разума как контейнера, наполненного частным содержанием, доступным интроспективному анализу. Модель эта не универсальна, она стала нормативной вместе с секуляризацией. Макмахан разбирает ту же конструкцию под именем модели разума-цитадели и показывает, что любое исследование, игнорирующее социокультурный контекст практики, будет ошибочным: одна и та же техника работает по-разному в разных контекстах. Монах, садящийся следить за дыханием, пытается разложить себя на пять неустойчивых качеств и отличить ощущение тела от восприятия. Горожанин, севший делать то же самое, пытается успокоиться перед рабочей неделей. Сканер зафиксирует нечто и там, и там.

Получается, что нейрофеноменология подорвана изнутри, а не с той стороны, откуда обычно ждут удара. Проблема не в точности приборов. Проблема в том, что первое лицо, на котором всё держится, само выросло из той культуры, которая ставит эксперимент.

Настоятель крупного тибетского монастыря в разговоре с одним из лидеров «Разума и жизни» предположил, что искать разум таким способом всё равно что изучать рыб, измеряя рябь, которую они иногда оставляют на поверхности воды. Собеседник, сам буддийский монах, ничего не возразил.

Остаток, который не влезает

С 2010-х работает проект «Тёмная ночь», он же «Многообразие когнитивного опыта». Джаред Линдаль и Уиллоуби Бриттон собирали негативный опыт западных медитаторов, из которых 55% сами были профессиональными инструкторами. Результаты вышли неудобными для всех. Закономерностей почти нет: переживания не объяснялись ни психическим расстройством, ни гендером, ни стажем, ни типом практики. Женщины вдвое чаще сообщали о разрыве между телесными ощущениями и сознанием, вот, пожалуй, и всё, что удалось обобщить.

Одна участница описывает год вне тела. Двое маленьких детей, она укладывает их спать, целует, разговаривает, и не чувствует к ним ничего. Другая рассказывает не про растворение во всеединстве, а про распад на пыль, про очень узкое психологическое пространство, из которого все позитивные установки выглядят неубедительными. Третий описывает ощущение, что тело проваливается сквозь пол и что он вот-вот развалится по швам. Одна женщина после единственного необычного опыта девять лет страдала агорафобией.

Что с этим делают? Развилка простая. Можно медикализировать: подобрать ярлык, деперсонализация или шизофрения, и передать психиатру. Можно объяснить нейроязыком, как сделала одна из участниц, заговорив о разрыве между двигательными действиями и префронтальной корой. Объясняет ли это сам опыт? Нет. А главное, с точки зрения буддийской логики ничего аномального тут не происходит. Это монашеская религия, направленная на разрыв связей с миром и уничтожение привязанностей к семье, работе и благам цивилизации. Она к этому и ведёт.

Пелевин в «Тайных видах на гору Фудзи» довёл сюжет до конца. Олигархи подключаются к опыту буддийского монаха, теряют способность получать удовольствие от жизни и требуют сплавить всё обратно, чтобы стало по-человечески. Буддолог на консилиуме объясняет, что это не аберрация и не дефект восприятия, а классический инсайт випассаны, нама-рупа ньяна, различение материи и ума. Ясное видение состоит не в получении радости от этой жизни.

Публичная нейрофеноменология этот остаток почти не обсуждает. Вершина пути в её изложении прекрасна и полезна.

Теперь про генетику

Здесь нужна аккуратность, иначе сравнение выродится в дешёвый памфлет. Общее у нейрофеноменологии с ранней генетикой не содержание и уж точно не масштаб последствий. Общая механика производства знания.

Заказ приходит раньше данных. Викторианской антропометрии не требовалось открывать иерархию рас: иерархия уже существовала как факт колониального порядка, науке оставалось её измерить и подписать. С ТМ то же самое, только откровеннее. Четвёртое состояние сознания было записано в доктрине до того, как его пошли искать в энцефалограмме. Заказ на подтверждение существует и сейчас, просто выражен деликатнее.

Инструмент подбирают под уже готовую шкалу. Черепа мерили не потому, что объём черепа был лучшей доступной мерой ума, а потому, что он давал число, укладывающееся в ожидаемый порядок. Гамма-мощность хороша ровно тем же: у неё есть градиент «больше — меньше», и «больше» удобно совпадает с «продвинутее».

Убеждает наглядность. Антропометрические таблицы и раскрашенный мозг работают одинаково. Картинка фМРТ не фотография: сигнал преобразуется статистическими процедурами, сглаживается, деформируется и растягивается под стандартную анатомическую модель, а палитра подбирается ради эмоционального эффекта. Джозеф Думит разобрал четыре этапа работы с данными и показал, что на каждом решающим оказывается человеческий фактор, а не измеряющее устройство. Те же данные можно подать кривыми и графиками. Подают картинкой, потому что картинка убеждает. Успех тут социальный, не научный.

Круг замыкается сам собой. Прибор, спроектированный под гипотезу, гипотезу и подтверждает, причём никакого злого умысла для этого не нужно, достаточно нормальной научной работы внутри принятых допущений.

Совпадает и то, что делают с результатом, который в шкалу не влез. Такие данные её не опровергают, а получают статус аномалии или патологии. Ранняя генетика называла отклонение дегенерацией. Здесь девять лет агорафобии называют деперсонализацией и передают дальше по цеху. Шкала в обоих случаях выходит из столкновения неповреждённой.

Где аналогия ломается

Евгеника имела прямые материальные последствия: законы о принудительной стерилизации, иммиграционные квоты, нацистские программы уничтожения. У нейрофеноменологии таких последствий нет и не предвидится, и приравнивать одно к другому было бы враньём.

Её политическая функция мягче и устроена иначе. Сначала деньги: одним из первых изображений, запустивших моду на осознанность, была обложка Time с тибетским монахом, чья голова накрыта сканирующим устройством; далай-лама поддерживает исследования медитации — расчётливый ход дальновидного политика, отлично понимающего, что даёт традиции внимание самой модной науки. Дальше граница: правильная духовность отделяется от неправильной, а неправильная получает ярлыки «фундаментализм», «фанатизм», «психоз». И легитимация как таковая: нейроданные придают вес любому аргументу, даже когда не добавляют к нему ничего.

Сравнивать надо конструкцию, а не ущерб. Одинаково устроен механизм, в котором наука получает социальный заказ на подтверждение уже существующей ценностной иерархии и возвращает его в виде объективного измерения. Разница в том, чью иерархию подтверждают. Там колониальную. Здесь иерархию секулярного благополучия, у которой вершина созерцательного пути подозрительно совпадает с портретом спокойного, эффективного, этически прозрачного западного человека.

Заказчика можно назвать точнее. Чарльз Тейлор описал мировоззрение, ставшее умолчанием современности, как эксклюзивный гуманизм: высшая ценность это процветание индивида, и никакой инстанции выше процветания нет. Религиозные практики в такой рамке допустимы ровно настолько, насколько они этому процветанию служат. Отсюда и разметка, воспроизводящая фроммовское деление религий на авторитарную и гуманистическую, только с приложенной томограммой.

Но методы остались

Отсюда легко вывести, что раз заказ был грязный, то и наука грязная. Выводить не стоит. С генетикой это проверяется легко, потому что мы знаем, чем всё кончилось.

Френсис Гальтон ввёл в 1883 году сам термин «евгеника». Он же за восемь лет до этого предложил сравнивать близнецов, чтобы развести вклад врождённого и приобретённого. Он же разработал регрессию и корреляцию. Карл Пирсон, первый держатель гальтоновской кафедры евгеники в Университетском колледже Лондона, дал нам коэффициент корреляции и критерий хи-квадрат. Рональд Фишер, занимавший ту же кафедру с 1933 года, придумал дисперсионный анализ, рандомизацию и почти весь современный план эксперимента; его «Статистические методы для научных работников» вышли в 1925 году и переиздаются до сих пор.

Ничего из этого не отменено. Дисперсионный анализ крутится в каждой второй статье по психологии и биомедицине. Близнецовый метод работает в шведском, датском и миннесотском регистрах, на нём стоят оценки наследуемости, ACE-модели и половина того, что мы вообще знаем о взаимодействии генов и среды. Инструменты, собранные под запрос на подтверждение расовой иерархии, пережили этот запрос и делают работу, к евгенике никакого отношения не имеющую.

Мораль двойная, и обе половины нужны. Первая: происхождение метода не переходит на его результаты. Заказчик может быть людоедом, а прибор при этом исправным, и отбрасывать инструмент из-за биографии изобретателя значит совершать ошибку генезиса. Вторая: работающий инструмент не легитимирует шкалу, под которую его подставили. Фишеровская F-статистика прекрасно считалась и тогда, когда ею сравнивали черепа; безупречной была арифметика, а не вопрос, который ей задавали.

Вот это разделение и переносим на нейрофеноменологию. ФМРТ, энцефалограмма, лонгитюдные и близнецовые дизайны никуда не денутся и что-нибудь дадут. Спрашивать надо не с прибора, а с вопроса, который перед ним ставят, и с того, что ответ на этот вопрос написан заранее.

Что из этого следует

Из сказанного не следует, что нейронауки обман, а социокультурная критика противоядие. Морис Блох, антрополог с большим полевым стажем, показал, почему абсолютный культурный конструктивизм ошибочен: если бы в человеческой природе и познании не действовали общие законы, а всё конструировалось уникальными условиями культуры, никакая антропология была бы невозможна. Эванс-Причард не смог бы описать нуэров. Культура и природа различимы аналитически, но эвристическое разделение не стоит принимать за эмпирическое. Антропологи, справедливо критикующие нейронауки за лабораторность, сами гадают о внутреннем мире по самоотчётам информантов.

Оговорю и то, чего генеалогия не делает. Она показывает, что категории и установки исследования сложились исторически и могли сложиться иначе. Из этого не следует, что построенные на них программы провалились, и Носачев заканчивает мягче, чем можно было бы ожидать после трёхсот страниц разбора: изучение кататонии, современные работы о воображении, проект Тани Лурман по совмещению психологической и антропологической оптики он называет продуктивными, а имплицитной целью книги не критику концепций, а обоснование исследовательской свободы. Настоящий тупик показан только там, где растворяется сам объект, то есть в первой части, где мистицизм разобран как конструкт. С мозгом такого не происходит, мозг никуда не девается. Про нейрофеноменологию доказано другое: искать она идёт с готовым ответом в кармане.

И замысел Варелы был лучше того, что из него выросло. Взаимные ограничения это честная постановка: ни одна сторона не редуцируется к другой. Проблема в том, что ограничения оказались односторонними. От опыта к науке поток так и не пошёл, зато обратно хлынул исправно, и первое лицо превратилось из равноправного участника в поставщика сырья, которое надо перевести на язык сетей.

Знание об этом не отменяет исследований, оно даёт свободу: понимая, что торная дорога ведёт в тупик, по ней можно не идти. Дело не в разговорах о мозге и не в том, что искомых коррелятов пока не нашли. Дело в порядке действий. Утверждение готово до всякой томографии, а мозг привлекают как источник авторитета для того, что автор и так знал. Науку тут зовут не проверять, а свидетельствовать, причём заранее известно, какие показания нужны.

Носачев формулирует итог жёстче, чем стал бы я: нейронауки рассказывают секулярному обществу сказку о религии, которую оно хочет услышать, а вся сложная аппаратура оказывается новой обёрткой для старого мифа, созданного с началом секуляризации. Заключительная глава его книги так и называется, «Сказка о религии». Я бы это ограничил. Формулировка верна про заказ и про рамку, в которой заказ размещают, но не про всё, что нейронауки способны найти.

П. Носачев. Картография неведения: мистицизм, психиатрия, нейронауки. М.: Новое литературное обозрение, 2026 (серия Studia religiosa).

Прочие упомянутые работы: F. Varela, «Neurophenomenology: A methodological remedy for the hard problem» (1996); R. K. Wallace, «Physiological effects of transcendental meditation», Science (1970); R. Poldrack, «Can cognitive processes be inferred from neuroimaging data?» (2006); N. Logothetis, «What We Can Do and What We Cannot Do with fMRI» (2008); I. Hacking, «The Self-vindication of the Laboratory Sciences» (1992); D. McMahan, «Rethinking Meditation»; J. Dumit, «Picturing Personhood» (2003); E. Thompson, «Looping Effects and the Cognitive Science of Mindfulness Meditation» (2017) и «Why I Am Not a Buddhist» (2020); J. Lindahl, W. Britton, «I Have This Feeling of Not Really Being Here» (2019); M. Bloch, «Anthropology and the Cognitive Challenge» (2012); Ч. Тейлор, «Секулярный век»; Э. Фромм, «Психоанализ и религия»; В. Пелевин, «Тайные виды на гору Фудзи».