от переводчика

это фрагмент вводной главы книги John Ó Maoilearca «All Thoughts Are Equal: Laruelle and Nonhuman Philosophy» (University of Minnesota Press, 2015). автор до 2014 года публиковался как John Mullarkey, потом вернул фамилии ирландское написание. переводится она как «последователь животного», что для книги о нечеловеческом мышлении звучит почти неприлично удачно.

заголовок главы — из Оруэлла, и шутка в нём работает наоборот. у Оруэлла «некоторые равнее» — это ложь власти. здесь это описание устройства: философия действительно так сделана, что одни способы мыслить оказываются равнее прочих. не по злому умыслу, а по форме.

несколько слов, на которых пришлось остановиться.

forclusion, форклюзия. соблазн перевести как «вытеснение» велик и ошибочен. вытеснение — это Verdrängung, механизм, где вытесненное возвращается симптомом. форклюзия — термин Лакана, и у Ларюэля он значит, что Реальное не спрятано от мысли, а закрыто для неё без остатка. между этими двумя операциями лежит вся разница между «мы плохо знаем Реальное» и «знать Реальное — не та операция, которую вообще можно проделать».

sufficiency, достаточность. отсылка к «принципу достаточной философии» самого Ларюэля: уверенность философии, что её хватит на всё. именно эту часть не-философия отрицает, и только её.

the One, Одно. не «Единое» неоплатоников, хотя рука тянется. у Ларюэля это имя Реального в его безразличии к тому, что о нём думают.

by fiat, по указу. буквально — декретом, волевым актом, без обоснования. автор держит юридическую метафору всю главу: решение, титул, право, король. старался её не растерять.

flat thought, плоское мышление. плоское не в смысле «поверхностное», а в смысле «без иерархии уровней».

цитата из Бэкона дана по английскому изданию, а не по русскому академическому переводу «Нового Органона». у Спеддинга ум подобен ложному зеркалу, которое искажает и обесцвечивает; у Субботина — неровному, отражающему вещи в искривлённом и обезображенном виде. второе красивее, первое ближе к тому, что цитирует автор.

надстрочные цифры 15–35 отсылают к аппарату оригинального издания и здесь не воспроизводятся. фрагмент начинается и обрывается посреди фразы, это отмечено знаком […].

[…] Не-философия, таким образом, пытается переориентировать философию (а не противостоять ей), понимаемую как материальная тенденция, вектор или ориентация.

В этой вводной главе мы рассмотрим общий не-философский подход Ларюэля (его отношение к философской репрезентации, перформативной согласованности, материальному мышлению, решению, «позе» и науке), его необычную трактовку человеческого (антропоморфизм и расширенные определения мышления), а также методологию, принятую для этого исследования (художественный исходный материал не-философии, использование кино, которое задаёт оптику нашего подхода, ужас нечеловеческого и набросок структуры аргументации). Хотя материал объёмный, его освещение сейчас сэкономит нам время позже.

ВСЕ МЫСЛИ РАВНЫ, НО НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ КАЖУТСЯ РАВНЕЕ ДРУГИХ: ОТ ПОЗИЦИИ К РЕПРЕЗЕНТАЦИИ

Франсуа Ларюэль (род. 1937) — почётный профессор философии Университета Париж-X Нантер, создатель «нестандартной философии» (или просто «не-философии») и автор более двадцати пяти книг на эту тему. Его проект, как он сам его видит, — это попытка представить философию как материал и изучать её с подлинно непартийной точки зрения. Идеи философии больше не являются позициями, с которыми следует спорить, критиковать, принимать или продвигать, а сырьём, которое нужно использовать: речь уже не о том, как нам следует изучать философию «философски», а о том, «что нам следует сделать с самой философией?»¹⁵ Как он также пишет, «существует тело философии, философская материальность, концептуальный и переживаемый материал, и можно рассматривать философию как часть физической природы».¹⁶ Приступая к этой задаче, мы должны прежде всего избежать кругового метода «рассматривать философию философски» и вместо этого предложить «способ заставить мышление функционировать иначе, чем философски».¹⁷ Это не означает ни отвержения философии, ни её преодоления в каких-либо узнаваемо философских терминах: такой подход «претендует лишь на то, чтобы наследовать вере и авторитету философии, никогда не отрицая её реальности и не отказывая ей по крайней мере в “относительной” автономии».¹⁸ Не-философия отрицает «только ту её часть, которую можно отрицать, — её достаточность».¹⁹ Вместо этого Ларюэль желает использовать философию и будет делать это, привлекая модели как из наук (биологии и физики), так и из искусств (фотографии и музыки).

Такой взгляд на философию и мышление также приводит к расширению определений обоих до бесконечности (что, как мы увидим, в конечном счёте означает отказ определять то и другое). Ларюэль стремится лишить философию авторитета, демократизировать её: «как только я даю определение, это уже неудача. Мы должны отказаться от искушения или видимости определения».²⁰ Однако этот жест выходит за рамки простого релятивизирования мышления внутри плюрализма, который на самом деле безразличен к философии («все мнения равноценны»), или анархизации знания в рамках методологии, где «всё дозволено». Скорее, «плоское» мышление, к которому стремится Ларюэль, демократично потому, что оно материализуется различными способами — одними «научными» (квантовая физика, биология, геометрия), другими эстетическими (фотография, перформанс, музыка). Стандартная философия — позиционирование авторитета над мышлением — не обладает монополией на то, что считается мышлением или даже «философией». То, что может выглядеть как релятивизм, всегда есть расширение, инклюзивность мышления. Более того, нестандартная философия также отказывается от любого фиксированного определения Реального или Человеческого. Может ли эта инклюзивность распространяться также на нечеловеческое, на мышление и философию, которые не являются исключительным правом Homo sapiens, — вот ещё один вопрос для этой работы.

С самого начала нужно ясно понимать: не-философия — это не антифилософия. Ларюэль не возвещает очередной «конец философии» и не предлагает внутреннюю критику философии, распространённую в значительной части посткантианской европейской мысли. Его использование термина «не-философия» не является диалектическим отрицанием и даже не чем-то противоположным философии: «хотя у не-философии есть оттенки антифилософии, она не может узнать себя в современной антифилософии, чьи истоки преимущественно философские».²¹ Как мы увидим позже, «смерть» философии чаще всего представляет собой лишь неудачную попытку самоубийства, крик о помощи (или требование внимания), а не подлинную жажду уничтожения: «действительно существует самоубийство философии, но оно длится столько же, сколько и собственная история философии».²² Скорее, моделируя название «не-философия» по аналогии с «неевклидовой геометрией», Ларюэль предлагает расширенную, плюралистическую науку о мышлении и философии, а также серьёзную переработку философских понятий. Решающее значение имеет то, что «не-» в «неевклидовой» не является негативным: неевклидовы геометрии не отрицают принципы «Начал» Евклида, а утверждают их внутри более широкой или усиленной парадигмы, которая позволяет сосуществовать другим, кажущимся противоположными геометриям, одновременно объясняя, где и в каком отношении они по-прежнему релевантны.

Аналогичным образом не-философия пытается осуществить трансформацию, которая локализует философию как один из случаев в более широком множестве теоретических форм.²³ Это позитивный акт: «“не” поэтому не является всемогущим отрицанием. Оно имеет статус или функцию только на уровне, который больше не является диалектическим, больше не на уровне означающего и смысла, а на уровне использования; это “не”, которое воздействует на использование терминов, пережитое, которое их преобразует».²⁴ Не-философия — это концепция философии (и всех форм мышления), которая позволяет нам видеть их как эквивалентные согласно более широкой объяснительной парадигме.²⁵ Она расширяет множество того, что может считаться мыслью, — множество, которое включает существующую философию, а также массу того, что часто в настоящее время считается (стандартной философией) не-философским (искусство, технология, естественная наука). Кроме того, Ларюэль интегрирует существующие примеры философии с примерами того, что те же самые философии считают своими «противоположностями» внутри философии. В этой демократии мышления всякое мышление уравнивается, когда рассматривается как сырьё для не-философии, то есть как часть Реального, или «Одного» (как его также называют), а не как его «репрезентации».

Теперь нужно подробнее описать связь между не-философией и репрезентацией. Каждый метод философского мышления («философского», понимаемого снова как фазовое состояние мышления), поскольку он занят исключительно репрезентацией целого, частично промахивается мимо своей цели — он частичен (всего лишь один метод).²⁶ Однако это не означает, что любая и каждая философия промахивается полностью, что все они искажают. Ларюэль не говорит, что метод «X» «неправильный» и что его можно улучшить или заменить более истинным методом «Y». Реальное безразлично к любой попытке его репрезентировать. Это потому, что всякое мышление, рассматриваемое как физическое тело, уже является его частью (а часть не может быть целым, даже посредством магии «репрезентации», которая всегда неспособна полностью схватить свою добычу). Отделённые от своих притязаний на исключительную истину, философские позиции становятся именно тем, чем и называются: позициями в пространстве, вопросом физики и материального сосуществования различных мыслей.

Иначе говоря, то, что делает аргументы философов круговыми, обусловлено их репрезентативной формой. Философское рассуждение тавтологично: оно наделяет привилегией одну эмпирическую данность, поднимая его статус до трансцендентного или репрезентативного (создавая то, что Мишель Фуко называл «эмпирико-трансцендентальными» дублетами). Философская практика «смешивает» Реальное с предрешённой репрезентативной схемой — будь то субстанция и акциденция, актуальное и виртуальное, бытие и ничто, феноменальное и ноуменальное и так далее, — которая пытается трансцендировать Реальное (посредством этих философских понятий). Получающееся мировоззрение, однако, целиком относительно этого решающего отправного пункта. Отсюда все «великие круги» философии, которые описывает Ларюэль: «“Единство опыта” (Кант), “Lebenswelt” (Гуссерль), “Бытие-в-мире” и “Забота” (Хайдеггер), “Общее восприятие” “Плоти” (Мерло-Понти) и т. д.»²⁷ И, как мы видели, трансцендентная форма каждой философии не оставляет места для альтернативных позиций. Как следствие своих попыток исчерпать всё объяснительное пространство, каждая философия — будь то феноменология, деконструкция, платонизм или любая другая — не может объяснить существование своих соперников иначе чем как иллюзию или ошибку (или искажение). Не может она и обосновать основания таких иллюзий или ошибок, не предполагая снова, чем может быть «надлежащая» репрезентация и «надлежащее» основание. Даже плюрализм — внешне утверждающий все другие взгляды (или в худшем случае безразличный к ним) — всё равно занимает позицию и тем самым должен расталкивать локтями как неплюралистские, так и другие виды плюралистских позиций, чтобы освободить место для себя.

Во всём этом Ларюэль может показаться довольно неоригинальным. Для некоторых его идеи будут звучать как версия критической философии Канта: метафизика не может репрезентировать «вещь в себе», ибо её «истины» — это результат «многообразного» после того, как оно было переконфигурировано через структуру познания ума. (Человеческий) ум преломляет, а не отражает реальность. Действительно, задолго до Канта Фрэнсис Бэкон уже писал в «Новом органоне», что человеческое понимание подобно «ложному зеркалу, которое, принимая лучи неправильно, искажает и обесцвечивает природу вещей, смешивая с ней свою собственную природу».²⁸ На самом деле Ларюэль был бы первым, кто признал бы, что «внутрифилософская критика зеркала и отражения почти универсальна», будучи также найденной у Фихте, Гуссерля, Витгенштейна, Хайдеггера и Левинаса.²⁹ Его собственная работа, однако, касается реальности отражения внутри философии имманентности, а также расширения критики (человеческой) метафизики на всякое мышление о Реальном. Не только метафизику просят отказаться от её предполагаемой власти репрезентировать реальность, но и любую философию, которая надеялась бы репрезентировать вещи в их сущности, которая верит, что может схватить реальность посредством своих собственных мнимых сил (вопрошания, удивления, дедукции, индукции, интуиции, воли к власти, аффективной встречи, симпатии, бескорыстного внимания, плюралистского утверждения и так далее). Кантовская критика нуждается в обобщении от критики метафизики к критике философии как таковой. В результате обвинения Ларюэля касаются всякого мысли, именующей себя философской, — метафизической и неметафизического. Иронично, что кантовская трансцендентальная дедукция также должна быть включена в этот список, поскольку и она верит, что реальность может быть помыслена, пусть даже только через вывод, как он определён и понят согласно её собственному методу.

Короче говоря, ни в какой момент Ларюэль не предлагает репрезентационалистскую критику, то есть такую, которая судит философии согласно эпистемическим ценностям — это не попытка улучшить «неудавшиеся» картины Реального у других философий:

не-философия черпает свою мотивацию не из неудачи философии, а из позитивной необходимости объяснить её, разработать причины этой неспособности внутри самого Реального или Эго, которое обрекает на форклюзию всякое мышление; философия же, напротив, эту форклюзию игнорирует и претендует на знание Реального или хочет его знать.³⁰

Функция не-философии состоит в том, чтобы интегрировать (а не редуцировать, замещать или элиминировать) философские взгляды обратно в Реальное, обозревая их вместе в демократическом, имманентном пересмотре, где ни один взгляд не превосходит другой и не трансцендирует его. В то же время такая реальная интеграция показывает их физические пределы: тот факт, что они, как оказывается, делят общее пространство (что их единственная теория никогда не бывает столь тотальной, как она надеется), указывает, что они не могут занимать всё это пространство в одиночку («чем Реальное действительно является»). Однако философские взгляды не отвергаются тем самым как неудавшиеся репрезентации. Скорее, они и их «пределы» (несводимые остатки, апории, даже круговые ходы — все обычные инструменты «критики») делаются Реальными, они физикализуются как части Реального. (Что такое утверждение влечёт для не-философского плюрализма вроде этого, в его собственной позиции — так, чтобы он не входил в новую форму авторитета, — ещё предстоит увидеть.)

Взятая по отдельности, каждая философия так же произвольна и так же ходит по кругу, как и любая другая: хотя некоторые будут более сложными, такая сложность служит лишь для того, чтобы скрыть их в конечном счёте тавтологическое обоснование. Это особенно верно в отношении тех философий философии, которые предлагают определения «надлежащего» мышления. Дело в том, что различные формы мышления, привилегированные разными философиями, всегда совершаются по указу (исходя из «позиции»). История философии — это литания различных крещений: мышление дескриптивное, поэтическое, математическое, аффективное, воплощённое, аналогическое, силлогистическое, нечёткое, параконсистентное; мышление посредством метода вопросов, проблем, диалога, диалектики, генеалогии, историцизма, деконструкции и так далее. Взятый сам по себе, однако, каждый из этих образцовых случаев ограничивает идею мышления в презумптивном порядке — либо постулируя, что может считаться мышлением как таковым, либо постулируя, что считается «хорошим», «надлежащим» или «истинным» мышлением. Даже кажущийся эгалитаризм Бадью в отношении искусства, науки, политики и любви как форм мышления маскирует требование — говорит Ларюэль, — чтобы «философия определяла их сущность и сама была их высшей формой и их окончательным типом, будь то мышление мышления, или то, что тотализует или просто собирает мышление, подхватывает его как последнее средство и т. д.»³¹ Иными словами, философия всегда остаётся Королём: она «авто-презентирует себя как обладателя титула на мышление».³²

Не-философия, напротив, есть «способ мышления, который не знает a priori, что значит мыслить или мыслить Одно».³³ И на практике это означает, что «существенно», как Ларюэль постоянно повторяет, «перемоделировать “мышление” или когитативное в терминах автономии Реального»; или снова: «необходимо изменить парадигму мышления» (и того, что считается мышлением).³⁴ И это изменение парадигмы, которое он также называет «мутацией», должно постоянно переисполняться (чтобы не застыть в одной позиции). Работа не-философии, следовательно, есть продолжающийся эксперимент в том, что получается, когда философское мышление рассматривается не-философским образом — мышление как просто ещё одна (реальная) вещь, а не мышление как та (ирреальная) репрезентация «Всех» вещей. Это то, что Ларюэль называет мышлением «согласно» Реальному или «рядом» с ним.³⁵

ПЕРФОРМАТИВНАЯ НЕСОГЛАСОВАННОСТЬ

Чтобы лучше исследовать средства, с помощью которых не-философия пытается избежать превращения в ещё одну «позицию», мы должны вернуться к вопросу о том, что делает не-философию Ларюэля отличной, только теперь в терминах её деятельности. То, к чему она стремится, по его словам, — «не новая философская парадигма», а […]

John Ó Maoilearca. All Thoughts Are Equal: Laruelle and Nonhuman Philosophy. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2015. Introduction, pp. 7–12.