Постсоветское — это мой Дом — единство милого сердцу образа и структур, конституирующих зрение и, соответственно, зрению недоступных. Я как субъект определен постсоветским эстетическим, смысловым и знаковым полями.

Спальнорайонный мистицизм и магический экзистенциализм постсоветских ебеней. Леса средней полосы, приятная тревожность, уютная неуютность и неустроенность быта, заброшки, хрущевки и брежневки, разноликие типовые микрорайоны и индустриальная архитектура, заросшие сорняками дачи и поселки городского типа — всё это вселяло без-условную радость, дарило ощущение встречи со священным, наполняло энергией. Всё это было бесконечно чревато самим собой и чем более раскрывалось, тем более потаенным оставалось.

Пустые пространства — режим free roam или «песочница»: черновое вместилище, неинтерактивная локация, 3D-модели и глухие текстуры, с которыми невозможно никакое взаимодействие. Ироничный физиологизм постсоветской «бытовухи» встречается с ирреальностью, виртуальностью происходящего. Поверх поверхности, снаружи всех измерений. Ощущение вне-мирия. Тамбур, предбанник.

Два идентичных двора на районе отличаются друг от друга так же (по интенсивности), как неоновый Вайс-Сити отличается от сеттинга какого-нибудь фэнтези, как вейпорвейв-эстетика отличается от эстетики вестерна. Две разные Вселенные, чистое различие между которыми не основано ни на каком тождестве. Однако в отличие от разницы между сеттингами разница между дворами — неизъяснима, апофатична, внеязыкова и без-образна (хотя предельно ясна и насущна). Она не редуцируется к планировке или образу места, социальному профилю, «атмосфере».

Вместо одинаковости мира и разности понятий, при помощи которых этот мир описывается, — одинаковость понятий, но разность реальных миров, которую невозможно выразить при помощи понятий. Нечто до боли отчетливое, но при этом незримое, принципиально не-схватываемое, не помещаемое перед собой: эта разность не становится «чем-то» — налично присутствующим, объективируемым или поддающимся формулированию посредством понятий и логических категорий (и даже образов). Разница, которая ни в чем не выражается, ни в чем, отличном от себя, не заключается, — она просто есть. Ты ясно видишь эту не имеющую ни образа, ни логики разницу: «невидимость» не равна сокрытости, поскольку бытие не равно проявленности. Само нераскрываемое раскрыто именно как нераскрываемое — тут нет никакой тайны. Разные Духи двух примерно одинаковых мест (наличная, предметная разница сводится к несущественному различию между двумя комбинаторными вариациями): Дух — не производное визуальной эстетики или социального мира, «хронотопа», культурного «текста». Скажем, род телесного дискомфорта: интенсивное ощущение, которое ты всегда безошибочно узнаешь по первым, едва уловимым признакам его появления, но которое невозможно локализовать и что-либо про него сказать, как-либо его пред-ставить, выразить.

*

В то же время я всегда не любил исторический Центр: все эти «Домики старой москвы», Гиляровский, «Москва, которой нет».

*

То, что всегда вызывало протест, — «русская духовность» во всех её ипостасях. «Русская духовность» как удушье.

Отрицание жизни: чернуха, смешанная с болезненной религиозной экзальтацией. Проклятая достоевщина, «русское пгавославие». Театрализованные «надрывы» и всхлипывания, ненависть к опыту, к имманентному, к обнаружению священного в экзистенциальном опыте. Тупое беснование в припадке. Культ пьяных слез и лютая ненависть к здоровому смеху. Отрицание радости: необходимость отказа от радости сулит, мол, «высшую радость», которая уже не является радостью, ибо от радости мы отказались как от «тлена» (радость — это и есть здешняя-радость). Замаскированные под «святость» гримасы похотливого скопца. Зубастые и свирепые невинные агнцы. Представление о традиции имперской российской государственности как о мессианском эсхатологическом корабле.

Вся эта гностическая срань.

Пошлая карикатура, гнусный выкидыш под названием «русская религиозная философия». 

Рефлексия над блядскими нарративами «духовности», так или иначе привязанной к представлению о мессианской сущности российской державы, российской государственности, привела к кристаллизации одного мотива, который, как мне кажется, красной линией проходит через все подобные нарративы, сколь бы внешне различными они ни казались. Это пока еще самая общая, личная интуиция, которую предстоит развить, обосновать при помощи конкретных примеров.

*

Речь всё время идёт о некоем «Там», которое может наслаиваться на христианские мотивы или сливаться с ними, но в действительности вполне автономно и может обойтись совсем без христианства. «Там» в данном случае — не условное обозначение пространственно удаленного от меня, другого «Здесь» с точки зрения моего «Здесь» и в его отношении к моему «Здесь» (когда «там» означает: другое «здесь» вон там вот). Данное «Там» — абсолютно: нет никакого «Здесь», которое ему соответствует. Абсолютное «Там» никогда не превращается в «здесь», не оборачивается им. «Там» — это абсолютное «не-здесь», «анти-здесь». 

Это «Там» превышает мою мысль о «Там», поскольку и моя мысль, и идея «Там», представленная в этой мысли, — все ещё «здесь», слишком «здесь». Это абсолютное «Там» несамотождественно: «Там» не имеет ничего общего с «Там». Я не способен установить связь с «Там» даже через мою мысль о нем, ибо когда я думаю о нем, я всегда уже думаю о чем-то другом, не имеющем с ним ничего общего, не имеющем к нему ни малейшего отношения. «Там» — за пределами любой тотальности, за пределами бытия, за пределами «Там», за пределами запредельного. Никакого «Там» нет, поскольку оно реально есть. Его нет именно потому, что оно есть реально — в отличие от бытия, которого нет именно потому, что оно есть. 

Я не могу ни говорить, ни думать о «Там», поскольку и моё говорение, и моё думание — «Здесь». Каждый раз, когда я думаю о «Там», я превращаю его в «Здесь», в составную часть «Здесь», в здешнее «Там» (самим этим думаньем), что противоречит его сущности.

Сущность этого «Там» такова, что всякий раз, когда я о ней размышляю, я уже размышляю не о ней, а о чем-то совершенно другом. Всякий раз, когда я размышляю о сущности «Там», я размышляю о сущности чего-то другого, не имеющего никакого отношения к «Там», — такова сущность «Там».

Иначе говоря, во всём том, что есть, нет «Там» — никак, никоим образом. Нет даже следа. Ни присутствия, ни отсутствия. «Здесь» никак не встречается с «Там», не соприкасается с ним, не соприсутствует с ним в рамках Общего Места.

Что находится «Там»? Абсолют.

То, что реально есть, расположено за пределами «есть», за пределами бытия. Того, что есть, на самом деле нет — именно в силу того, что оно есть. Бытие — критерий небытия. Если нечто есть, это значит, что на самом деле его нет.

То, что реально есть, не может быть. 

Во всем том, что есть, абсолютно нет Абсолюта.

Кажется, что речь здесь идёт о некоем «реальном бытии», которое превышает бытие, равное небытию.

Кажется, что речь идёт о надежде, о позитивной ценности. 

Однако на самом деле это «реальное бытие» чисто инструментально.

«Реальное бытие» — лишь предлог для ничтожения. Оправдание ничтожения. Мол, ничего из того, что есть, на самом деле нет, потому что реально есть что-то за рамками «что-то есть». На самом же деле речь здесь идёт о чистой воле к ничтожению, о химически чистом нигилизме, стремлении к небытию, к ничтожению бытия путём обесценивания и огрязнения: то, что не имеет ценности, нереально. Путь — это цель цели. Цель выдумывается, дабы состоялся путь.

Не «всё ничтожно, поскольку «реальное бытие» расположено за пределами бытия», но фикция запредельного бытию «реального бытия» изготавливается лишь для того, чтобы осуществлять и оправдывать ничтожение. 

«Там» — лишь трюк, муляж, необходимый для ничтожения бытия и отмщения, а не наоборот. Не бытие не имеет цены, поскольку реально (и, соответственно, обладает ценностью) лишь «Там», но «Там» изобретается для того, чтобы обесценить бытие и обосновать это обесценивание. 

Лох, безнадежно влюбленный в красавицу. Она его не замечает, не обращает на него внимания. Она — где-то там, далеко… Эта даль, сознание одержимости человеком, который не знает о твоем существовании так же, как не ведает о нём движущийся по орбите астероид, мучит его. Затем открывается правда: красавица прекрасно осведомлена о его состоянии, а «незамечание» — инструмент пытки, которой она сама одержима: ей нравится его пытать.

*

Абсолютное «Там» черпает исток в субстанциальной зависти небытия к бытию. «Зависть» тут — не предикат, приписываемый субъекту (поскольку небытие не может выступать в роли субъекта). Небытие, воплощаясь в зависти, обретает подобие бытия, начинает мерцающе существовать. Не «кто-то завидует», но зависть и есть этот «кто-то» — призрачный субъект равен своему предикату. Неутолимое и неисцелимое желание отомстить — неутолимое потому, что сам желающий и есть это желание: если оно реализуется, он сию же секунду исчезнет. Зависть конституирует «завидующего»: он — маска, аватар зависти, а не «тот, кто завидует», не тот, кто предшествует «своей» зависти.

Изначальная, субстанциальная зависть Ничто к Нечто, которая сама становится Нечто. Зависть, обиженность, которую никто не испытывает, которая никому не приписывается (поскольку Ничто — не Нечто). Присутствие изначальной, субстанциальной зависти небытия, которого нет, к бытию: посредством этой зависти небытие обретает фантомное воплощение: не «небытие завидует», но в своем фальшивом, паразитическом эрзац-существовании небытие конституируется завистью. Небытие начинает призрачно быть, оставаясь небытием.

Не обиженность кого-то на кого-то в результате чего-то, но обиженность как стихия.

Как раз-таки эта субстанциальная зависть облекается в форму данной религии, жаждущей абсолютного «Там» и обесценивающей бытие как грязь. 

Всё, что есть, — грязно — именно потому, что оно есть. «Быть» — значит быть-грязным, быть-нечистым. 

Бытие — это скверна. Того, что есть, нет. А то, что реально есть, — никак не присутствует в том, что есть. В бытии нет ни самого Реального, ни его отсутствия. Нет следа.

Дурной художник, не способный творить, не способный замкнуть произведение, подарив ему отдельную от себя жизнь, уничтожает чужие картины, ссылаясь на «тлетворное, разлагающее действие», которое те якобы могут оказать на зрителя. Мол, полотна других художников — это «неистина, угрожающая Космосу».

Дело даже не в трансцендентности. Скажем, есть бытие, запредельное мысли и опыту. Божественное бытие. С точки зрения «русской духовности» и это бытие подлежит ничтожению. «Там» — всегда за пределами божественного бытия.

Дело и не в том, что слово «бытие» высказывается в различных смыслах (к примеру, абсолютное божественное бытие — не то же самое, что бытие стакана или свиньи: абсолютное бытие уже не есть «бытие» в том смысле, в котором мы говорим о стуле: «Он есть»). Акцент не на том, что абсолютное «быть» чуждо тому, что мы представляем себе, когда используем слово «быть». Акцент на том, что «реальное бытие» обусловлено небытием — неважно, в каком смысле высказывается это слово.

*

Корчи, свирепые гримасы, конвульсии, пьяные слёзы, чернушная безнадега, истерика, заламывание рук, сардонический смех и экзальтированное кивание в сторону «немыслимой дали» — бытие есть грязь и в таковом качестве не имеет ценности. Абсолют — по ту сторону бытия, однако с этим «по ту сторону бытия» не можем установить связь даже через нашу мысль о нём: оно не присутствует в моей мысли о нём, моя мысль о «Там» не связывает «здесь» с «Там», не становится их Общим Местом. «Здесь» абсолютно отсутствует «Там», что означает: «здесь» нет ни присутствия, ни отсутствия «Там».

Культ (пиздо)страдания. Не смиренное признание ценности страдания как проявления всемогущей жизни: отрицая часть жизни, мы отрицаем жизнь целиком — не «благо есть истина», но «истина есть благо». И не в том смысле, что страдание делает тебя более глубоким, уводя с поверхности существования (таблетки из «Матрицы» и т. п.), или является испытанием, необходимым для приближения к истине. Дело также и не в «уважении к страданию человеческому» — меньше всего в этом культе слез «гуманизма». Наоборот: «русский» культ страдания — это внутренне противоречивое утверждение неутверждения, побег в ничто, отказ от утверждения как такового, ведущий, мол, к обретению химерного «высшего и единственно реального утверждения», жертвоприношение стремному гностическому божеству: всего того, что есть, на самом деле нет — именно в силу того, что оно есть; то, что реально есть, не может быть. Выбирая между страданием и нестраданием страдание (при этом не наделяя страдание позитивной ценностью), мы как будто бы «взламываем» игру и преодолеваем естество, освобождаемся: разницы нет, всё — тлен. Если во всем том, что есть, абсолютно нет Абсолюта, то не все ли равно: страдание или нестрадание? И то, и другое — нереально. И того, и другого одинаково не существует. Мой опыт, моя боль — на самом деле ничто. Я не испытываю то, что я в данный момент испытываю. Меня нет во всем том, что со мной происходит (хотя и сам тот факт, что мой опыт — ничто (реальное положение дел с точки зрения Абсолюта), не может являться частью моего опыта, ведь в таком случае абсолютное «Там» стало бы частью «здесь»: иными словами, нереальность реальности не может быть частью этой реальности, фактом внутри реальности: самоотрицающая «позитивность» отсутствия позитивности как таковой). Действуя вопреки логике игры, мы, мол, отменяем, «ломаем» игру и пробуждаемся от захваченности иллюзией. Всё, что казалось плотным и диктовало свои условия, оказывается призрачным, эфемерным, проницаемым. Игра, которой мы придавали так много значения, которая была для нас столь важной, вдруг оказывается неважной, наша увлеченность ею (стремление к радости и избегание страдания) теперь кажется смешной и унизительной. Так футболист, осознавший вдруг, что соперничество и жажда победы — это зло, теряет всякий интерес к игре; равнодушно возвышаясь над низменной суетой, он отказывается подчиняться логике игры и закатывает мяч в собственные ворота: ему всё равно, ведь всё это — неправда и тлен, ничто. Сама боль пиздострадальца — ничто, хотя он и продолжает её ощущать и нет никакой надежды, ибо нет никакого выхода на Абсолют, нет никакой связи с гностическим Абсолютом, гарантом нереальности этой боли, соответственно, нет никакой возможности достичь этой нереальности (собственного опыта) — для человеческого существа, определенного своим «здесь». Мой опыт абсолютно нереален, но его абсолютная нереальность не может сделаться частью самого этого опыта, принеся мне облегчение, ведь я не могу причаститься Абсолюту, не могу «притянуть» его сюда, «влить» его в мое «здесь» даже посредством мысли о нем: она — всегда о другом. Сущее — это то, что притворяется, будто оно существует. Бытие — критерий небытия. Абсолют — по ту сторону бытия, «Там». Однако небытия нет. Отсюда ситуация расколотости единого на две части: человек не становится местом встречи «Там» и «здесь», но разрывается ими. Отсюда гримасы, конвульсии, пьяные слезы, припадки.

Это важный момент: смысл не в том, что я страдаю «здесь», зная, что после смерти окажусь «Там», где меня ждёт утешение и высшее благо. Такая надежда поместила бы «Там» в единый континуум со «здесь», превратив «Там» во всего лишь инаковое «здесь», — тут сохраняется привязанность к благу, стремление к пусть «потусторонней», но радости, воля к позитивному утверждению. 

Нет, важна победа над бытием, радикальный отказ от стремления к благу. Важна абсолютная безнадёжность, абсолютное отсутствие Абсолюта «здесь». Преодоление вселенского естества. Турбогностицизм.

На самом деле это никакое не «освобождение». Это фатальное отпадение от естества, падение в псевдомир обозначений, каждое из которых — не конкретное существующее сущее (эктоплазма, голограмма), не виртуальный визуальный образ, возникший в мозгу (допустим, блики и тени сложились в то, в чем иной разум способен угадать человеческую фигуру), не тип или модальность существования, но его антоним: антисуществование, равноудаленное от бытия и небытия, жизни и смерти. Обозначение — не знак, не означающее, но «показывание» существования, которое не существует в качестве показывания, но именно противоположно, противо-стоит существованию, при этом не могучи от него отличаться (различаются лишь существующие вещи). Пары жизнь/смерть, живое/мертвое относятся к плану существования; обозначение, показывание — по ту сторону этого плана.

Превращение людей в шаржи с нарушенными растяжением пропорциями туловищ. Эта метаморфоза сулит не откровение, не вписывание пространства в другое (мета)пространство, возникшее за его спиной, не разоблачение вековечных инвариантов, превратившихся из того, что определяет наш взгляд, в то, что мы видим и с чем можем играть, но отслоение от реального.Теперь возможно всё, поскольку зацепка с реальностью отсутствует. И вместе с тем невозможно ничего, поскольку зацепка с реальностью отсутствует. Нечто плоское, двумерное, не имеющее толщи. Нарисованные мультяшные герои в мире ожившей картинки способны шустро передвигаться, несмотря на гигантский перевешивающий живот и длиннющие тоненькие ноги. В реальной жизни попыткам этого существа ходить воспрепятствовали бы законы физики. В призрачном мире обозначения существования, которое вырвалось из-под власти существования, став полностью независимым, в нереальном мире, ставшем единственно возможным (и, соответственно, единственно реальным), возможно всё, поскольку физические и прочие законы — более не конститутивные принципы, собирающие и организующие реальность, но пространственно локализованные трупы, не имеющие никаких иных отношений с пустым и нейтральным пространством, кроме механического пребывания в нем, заброшенности в него — пустые (прозрачные и проницаемые) обозначения самих себя, бесхозные рудименты, не присутствующие сами в себе. «Весь мир как будто спал с открытыми глазами». Весь мир как будто мертв. Мир перестал присутствовать в себе.

*

Страдание тут — именно самоцель, а не посланное свыше испытание или стечение обстоятельств. Выбор неутверждения вместо желанного, позитивно утвердительного. Смех и радость интерпретируются как легковесность: смеющиеся попадут в ад, для смеющихся навек закрыто «Там». «Здесь», ассоциируемое со смехом, весельем и радостью, — это ритуальная нечистота. Всякое «здесь» подлежит ничтожению обесцениванием.

Таня Буланова, авторка песни, завоевавшей сентиментальные и ядовитые сердца пиздострадальцев и симпатизантов Жругра, зэтнулась не зря.

*

Что такое эта «духовность»? Тут даже не разведение материального и духовного. Материально все бытие — и материальное, и духовное. «Духовно» не бытие.

Иллюзия должна быть разоблачена: бытие притворяется бытием, тогда как оно есть небытие. Разрушая города и миры, адепт «русской духовности» как бы рассеивает морок. 

Военный поход в поисках «чистого» обречен на неудачу, ибо любое «чистое», будучи встреченным, оказавшись реальным, — автоматически оказывается нечистым. Это жажда невозможного в его невозможности, а не вера в возможность невозможного. Абсолютное «Там».

Паразитирование на бытии, объявляемом «врагом» («Кто я такой? — Я — это не-он»): «Чистое — это не-бытие»; «Бытие — это прелесть Сатаны». Впрочем, как только исчезнет «нечистота», исчезнет и негативная «чистота», конструируемая за счёт отрицания «нечистоты», за счет добавления приставки «Не-». Эта сущность рождается из отрицания другой сущности, а не предшествует этому отрицанию.

Структура «Там» воспроизводит структуру ресентимента. Ресентимент: из того, что я хуже, следует, что я лучше (и наоборот: из того, что кто-то лучше меня, автоматически следует, что он хуже меня: «ненастоящее», «греховная прелесть», «кажимость»); всё красивое объявляется «фальшивой красотой» именно потому, что оно красиво: подлинная красота, мол, не может быть красивой. «Там»: из того, что что-то есть, следует, что этого нет.

Из того, что бог есть, для адепта «русской духовности» с необходимостью следует, что всё дозволено.

Духовка «русской духовности» — это и есть дьяволопоклонничество, if you will.