Donate
Prose

Жизнь на улице кой-кого

Igor Bondar-Tereshchenko15/04/20 07:40912

…Сказ в этом фантасмагорическом романе, искусно синкопированном грустной действительностью, чуть ли не былинный, выговор порой напевный, что отсылает по нынешним временам бренд-узнавания, конечно же, к «Кыси» Татьяны Толстой. Чего-то там замкнулось, если помните, в головах ее героев после ядерных катаклизмов, вот и перешло население на старорусскую певучесть и прочий воляпюк. Этак добротно, чинно, с расстановкой гуторят и в «Логопеде» Валерия Вотрина, но все сплошь людишки из бывших — в отличие от государственных толмачей воли государевой насчет произношения словес современных, которые ратуют за правильную речь. «Приходилось и председательствовать, и участвовать, и слушать, и постановлять, — течет неспешно жизнь главного героя. — Но забота жены его согревала. От ее пышных, исходящих паром оладий в нем проходил разлад, наступал мир в душе».

Валерий Вотрин. Логопед. — М.: Новое литературное обозрение
Валерий Вотрин. Логопед. — М.: Новое литературное обозрение

Короче, если помните из уроков риторики про камни во рту оратора для улучшения дикции, то в «Логопеде» все вроде бы все точно так же, только без камней. Ну не выговаривает революционную букву «р» номенклатурная элита в романе Вотрина, и что? Во-первых, их же ведь тридцать две, как восклицал герой советского фильма с фефектами фикции, работающий логопедом в поликлинике «на улице кой–кого». А во-вторых, верное использование правил орфоэпии по сюжету определяет социальное положение граждан. Главные чины здесь, конечно, с кашей во рту, и ничего вроде бы правильно не выговаривают, да между собой, тем не менее, вольничают, ну так на то она и номенклатура, чтоб разницу нутром чувствовать и ересь искоренять.

Как видим, не обошлось также без «Дня опричника» Владимира Сорокина в послужном списке генеалогии жанра. И методы по искоренению ереси уж очень похожи, и бюрократов-опричников не счесть, поскольку необходимость контролировать соблюдение правил пускай даже не совсем родной речи создает развитую систему надзорных и регулирующих органов. О, их в обществе недалекого будущего, описанного в «Логопеде», хватает с лихвой! Чего только стоят специализированные исправительные дома для неугодных (исправдомы) и речеисправительные курсы для кандидатов в партию. Одному из них на этих самых курсах вполне официально пообещали вырезать язык, если он не перестанет шепелявить. Его фамилия была Шельпишев, он произносил ее «Сельписев», и над ним смеялись. Но языки в романе режут и за меньшую провинность.

В целом, среди цехового разнообразия ученых сюжетов этой занимательной лингвистической антиутопии весьма мастерски выделены две линии повествования: тонкая красная и жирная белая, словно слетевшая с недавних несогласных митингов, где гласные смешались с фрикативами, паллиативами и общим потоком грассирующего обличения власти. В «Логопеде» все проще, здесь война и мир живут в одном толковом словаре нового языкового пространства — словно народ и интеллигенция, обедающие в разных ресторанах. И это не тонкий намек на толстые концептуальные обстоятельства, поскольку автор не прельщается соблазнительной в подобном контексте реализацией метафоры в духе сотворения какого-нибудь Славы Капээсес, и один из логопедов-изгоев в романе, действительно, содержит харчевню, в которой оттягиваются после работы блюстители правильной орфографии. То есть, классических заплывов в недавнюю историю здесь в меру, особых каламбуров не наблюдается, и пародией сей роман на ту же Толстую, Сорокина и Быкова с его «языковой» трилогией и «Списанными» вряд ли назовешь.

В «Логопеде» просто взят образец советского управленческого механизма, чьи идеологические составляющие — от Союза писателей до жилищной конторы — во все времена были филиалами более внутренних органов государственного организма, и показаны его историко-филологические частности. Логопедические семьи и простые, секты болтунов и правовые акты с министерскими циркулярами («учитывать все “варианты» написания слова «переломный», а именно «пелеломный», «перевомный», «пегеломный», а также иные, не запрещенные законодательством”), еженедельник «ПравИло», государственные орфоэпические экзамены и прочие официальные святыни, разрушающие государство изнутри.

Главный герой романа, логопед ІІ ранга Юрий Петрович Рожнов — не из самых жестких сторонников государственного вмешательства в орфоэпическую сферу, хоть каждое его заседание начинается принятием присяги председателем комиссии, которая зачитывается стоя: «Я, Юрий Рожнов, на посту председателя логопедической комиссии обязуюсь соблюдать чистоту языка и образцово следить за священными нормами…». Он, собственно, и соблюдает, даже наедине с самим собой общаясь соответственно с государственными нормативами: «Неполядок. Где дволники? Ублать мешок! Лазвелось мусола, хоть сам бели метлу в луки и убилай. И это на плавительственной улице! В сталые влемена небось такое бы не позволили. Влаз нашли бы, чей мешок, и пливлекли к ответу. Сейчас не то. Полядка не стало. А погода-то! Ишь как плимелзло». А по ночам ему снится несчастная буква «р», которую он, как котенка, поит молоком из блюдечка.

И вроде бы тишь да гладь посреди словарного благолепия в данном государственном случае наблюдается, и сплошной Салтыков-Щедрин, не меньше, и зря мы тут о каких-то постмодернистах толкуем в качестве примера подражания. И всего лишь старый попугай, как у Высоцкого, даже будучи лояльно названный Ломуальдом, громко и идеологически неправильно вопит на кухне нашего героя: «Порррядок! Порррядок!», да ученые мужи на заседаниях логопедических комиссий по приему в кандидаты наук вынуждены прибегать к «грязному» языку. Причем проходят эти комиссии в духе визита логопеда из вышеупомянутого фильма «По семейным обстоятельствам»:

— Скажите «рыба».

 — Рлыба.

 — Скажите «рак».

 — Рлак.

 — Скажите «шибболет».

 — Гм. Рудольф Иванович, не сейчас. Кандидат, произнесите «агропром».

 — Агрлопрлом.

 — Ну что ж. Теперь скажите «порядок».

 — Порлядок.

 — Гм. Ну что ж…

Но язык, как известно, живет, где хочет, и антигерои в романе «Логопед» также случаются почти из ниоткуда. Из приличных, вроде бы, семейств, где либеральные взгляды на язык весьма и весьма сильны, вплоть до ухода из этих самых семейств в неблагодарный народ. Как и поступает второй по главному значению герой романа с говорящей фамилией Заблукаев, который не мог больше терпеть, как учительница в школе лепечет, мол, «в своей повести “Барыфня-крестьянка” А.С. Пуфкин показал…». И оттого страстно желает стать логопедом и на законных основаниях выступить против порчи языка, которую все называют «развитием». Борясь с злоупотреблениями и перегибами, до диссидентских «чекуртабов» и «чепьювинов» (в пику официальным «исправдомам») он, правда, как Вадим Шефнер в «Девушке у обрыва», не додумался, но другим путем, словно пламенные революционеры прошлого, все–таки пошел. Не просто разговаривая дома на народном языке и читая старые книги, как их переписчик в той же «Кыси», а вовсе подавшись в половые — в ресторан, где обедают государственные языковые чиновники.

Страшно, не так ли? Нет, подсыпать яду в водку партийцам он не стал, и попросту забалтывал кухонный персонал до колик, за что прозвали его Лева-Болтолог, но раскрутить кое–кого на задушевную беседу ему удавалось. Так и узнал он, бедолага, простые истины о том, что говорить надо не по писаному, а на родном языке, а если уж писать, то, извиняюсь, по большому, как учили автора этих строк на творческих семинарах в Литературном институте. После, конечно, работа в газете и очередное прозвище «проштрафившегося логопедика», поскольку все вокруг него виновны в умственной деградации общества, а он как раз за чистое тело правильной речи. Ну, дальше все как у людей: оппозиция, вотум недоверия, обличающий съезд. И эмиграция для несогласных и прочих, мечущих междометия в спину революции. Короче, какую страну развалили, и рады. То есть, гады, конечно. Хотя, в «Логопеде» все несколько иначе. Там неизменно «дуб — делево, лека — Волга, поэт — Пуфкин», а несогласных либо в эмиграцию, либо на перековку. Поэтому пускай лучше все–таки «селедка», а? Иначе роману Вотрина, словно страшному сну, никогда не закончится мирным доминошным выкриком «Рыба!».

Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About