Описание проблемы

Я уже давно пытаюсь найти определение, слово или понятие, которое сможет адекватно описать то состояние, в котором находится Церковь, когда она из малой духовной общины превращается в государственную или властную структуру.

Большинству кажется, что церковь с приходом к власти «побеждает мир» и становится распорядителем морали, исправляет нравы, делает законы более гуманными, совершенствует общество и тд. И ведь не поспоришь, так оно часто и бывало. Но вместе с этим церковь становится властной, идеологичной, навязывает свою волю, применяет насилие, преследует инакомыслящих и тд.

Некоторых христиан, анализирующих эти «победы», гложет сомнение: а верный ли это путь?

Ведь не то предсказывал Христос, Он предсказывал, что церковь будет гонимой, страдающей, несущей крест. Конечно, на это у иерархов есть ответ, что все эти предсказания касаются последних времен или, наоборот, это относится к ранней церкви. Возможно и так, но ощущение неполноты или двоедушия не оставляет. Чувствуется, что какая-то тонкая настройка не так настроена. Я попробую в этом разобраться.

Вопрос даже не в том, что церковь часто нарушает свои же идеалы. Не в том, что руководители церкви являются грешниками. Это было всегда. Эти вопросы обсуждались христианами с давних пор. Еще ветхозаветные пророки обличали религиозных лидеров, то же делал Иисус Христос, потом многочисленные реформаторы и богословы, а из недавних православных писателей, об этом писал С. Фудель, когда говорил о «темном двойнике Церкви».

Я же хочу конкретизировать проблему. Грешники в церкви всегда были и будут. Речь не об этом. Вопрос вот какой: когда церковь становится властной и сильной, не теряет ли она вследствие этого какие-то свои важнейшие характеристики или черты и если да, то какие, и что мы можем с этим поделать?

Приведу евангельский текст, слова Христа, — своеобразный индикатор, который постоянно горит красной лампочкой и нас вечно обличает:

«Он же сказал им: цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий — как служащий» /От Луки 22:25–26/

или «Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом.» /От Марка 10:42–44/.

Заповедь довольно ясная и однозначная, но ее сознательно никто не исполнял и не исполняет. Мало того, у нас в церкви сформировалась своя система иерархии, власти и господства. И мы понятия не имеем, как церковь может функционировать иначе. По сути, из всех социальных заповедей Иисуса эта самая невозможная. Ведь любая организация или группа нуждается в лидерах.

По сути, эта заповедь (и ее неисполнение) ярко высвечивает проблему существования власти в церкви. Само устройство церкви (любой конфессии) прямо противоречит этой заповеди. Еще раз скажу, вопрос не в том, что люди плохие, а система церкви хорошая. Вопрос в том, что сама структура власти в церкви противоречит заповеди Христа. И мы живем в этом противоречии уже более 2000 лет. Кто-то ощущает это противоречие больше, кто-то меньше. Но возможно ли исправить эту проблему?

Властная церковь

Многое зависит от того, как мы описываем эту проблему, в каких категориях. Проблема власти поднималась в церкви не раз, но в разных формах.

Во времена донатистских споров в 4 веке проблема описывалась в терминах действительности Таинств грешных священников. Иначе говоря, есть ли у священника своя личная магическая власть совершать чудо и зависит ли это от его личного духовного и морального состояния. Проще говоря, если грешный священник крестит человека, происходит ли Таинство или нет? В результате победила партия, которая высказалась «За», да, таинство происходит не в силу праведности священника, а в силу обетования Божия и причастности Церкви. Получается, властью производить таинства обладает церковь, а не конкретные люди. Но что это за церковь такая, которая отличается от людей, которые в эту церковь приходят? Она имеет свое название в богословии — это мистическая церковь. Но пока сильно углубляться в эту концепцию не будем.

Иначе говоря, св. отцы 4 века отделили мистическую святую церковь от исторической церкви, в которой допустимы грехи и ошибки. Не все согласились, что несовершенство в исторической церкви является нормой. Своеобразной компенсацией такого разделения стало монашество, которое по сути превратилось в «церковь святых внутри церкви обывателей». Монашество стало полигоном святости. Поэтому у нас в святцах самый большой процент составляют монахи. Они являются основным населением небесной мистической церкви вместе с ангелами и первыми мучениками.

Монахи не отвергли идею святости, но оставили ее только для себя, для личного использования, мирянам же предлагали только подражать монахам по мере слабых сил. Это была претензия на святость, но совершенно в индивидуалистической плоскости. В социальной же плоскости церковь превратилась в идеологическое ведомство государства, это была так называемая «симфония». Монашество в такой «симфонии» стало играть роль церковной элиты, откуда происходит епископат. В церковной сфере надолго (до сего дня) утвердилась власть монахов, что само по себе является парадоксом, ведь монахи по сути своей должны избегать любой власти.

Во времена Реформации речь уже шла о вполне рациональной очистке церкви от исторических искажений и практик. Иначе говоря, реформаторы считали, что структура хорошая, но реализация плохая, ее надо исправить и все будет хорошо. После упразднения власти монахов, власть перешла к разным идеологическим проповедникам. В результате у нас множество протестантских исправленных версий церкви, каждая из которых содержит в своем ядре те же властные структуры, в которых правят уже не монахи, а различные проповедники или их идеологии. И при определенных условиях они превращаются или в очередные «симфонии», или в «папство местного масштаба».

Итак, мы видим, что проблема власти и церковного устройства в церкви так или иначе обсуждались. Каждое такое изменение в Церкви, будь то реформация или раскол — это определенный ответ на вопрос о церкви. Всеми этими ответами вычерчивались контуры учения о Церкви. По сути, получилось так, что проблема экклесиологии решалась через проблему власти. Но проблема самой власти в церкви не поднималась или поднималась, но в пасторском и моральном смысле.

Христианская идеология

Раньше я считал, что разница между «властной церковью» и «страдающей церковью» может быть объяснена через идеологию. Христианство со временем становится христианской идеологией и развивается как все идеологии. Она расширяет сферу своего влияния, становится многоликой и проникает в самые отдаленные уголки общества и потаенные глубины сознания. Только христианская идеология гораздо могущественнее любой политической идеологии, ибо затрагивает не только политическую волю, но пытается контролировать внутреннюю жизнь человека, его духовную сферу и ценности. Такую христианскую идеологию, ее торжество прекрасно описал Достоевский в образе Великого Инквизитора. Также такую христианскую идеологию талантливо обличал Ницше и другие атеисты-богоборцы.

Христианская идеология — это тоталитарная идеология по сути, которая манипулирует чувством вины, поиском смысла жизни, разными страхами и надеждами, любовью и чувством принятия и безопасности — и всё это ради власти даже не церковников как таковых, а власти концепции или структуры, которая якобы делает мир лучше и обещает вечную жизнь. Постсоветскому человеку понять это проще, чем другим: есть коммунизм и партия, которая его продвигает в массы. Аналогично этому: есть учение Христа и церковь, которая его продвигает в массы. Большинство людей именно так христианство и представляют. Но как и любая идеология, христианская идеология — это ложное сознание, от которого мы должны избавляться всеми силами. Но я не буду в это здесь углубляться, так как формы и структуру идеологии анализировали подробно в 20 веке многие философы.

Действительно, понятие идеологии многое описывает и проясняет, но, кажется, это слишком крупные мазки кисти. Зададимся вопросом: что должно произойти (или наоборот, не произойти) в душе или сознании христианина, чтобы он начал создавать идеологию или в ней участвовать? Мне думается, что все же христианская идеология — это только продукт, результат, следствие каких-то скрытых, мелких, на первый взгляд незаметных изменений в христианском сознании, скорее мелких дефектов. Это игра полутонов в учении и проповеди, которую никак нельзя четко формализовать, поймать за руку и обвинить в жульничестве. Вроде бы все века в церкви говорили про любовь и жертвенность, но как же так случилось, что церковь при этом стала вершителем войн и разного рода геноцидов? Почему в самой структуре церкви не заложен какой-нибудь ограничитель этого, который автоматически включает стоп-кран? Ведь церковь — это вроде бы Тело Христово, неужели у этого тела нет иммунитета ко злу?

Эту игру не поймать за хвост, но постоянно ощущаешь, что происходит что-то не то. Как пел Высоцкий:

В церкви смрад и полумрак,

Дьяки курят ладан.

Нет! И в церкви все не так,

Все не так, как надо.

Сегодня почти каждый человек, столкнувшийся с церковью в конце концов для себя решает: «понятно, все эти проблемы в церкви от людей, люди злы, человеческие организации еще хуже, поэтому я буду верить в душе и не буду туда ходить и в этом участвовать. Церковь отдельно, а Бог отдельно». Каждый из нас, наверное слышал такие разговоры. Это и есть демонстрация обыденного понимания и различения христианской идеологии обычным человеком. Идеологичность христианства опознается даже такой житейской интуицией. Однако, дальнейшее развитие концепта идеологии нам ничего не дает. Само признание идеологичных форм христианства не дает понимания механизма микроскопических изменений в душе, которые позволяют потом развиться идеологии. Продолжая говорить метафорами, можно сказать так: идеология — это эпидемия, а я ищу возбудителя этой эпидемии, вирус, который внедряется и портит душу.

Коррупция

В то же время, я, как мне кажется, нашел слово, которое описывает искомое состояние церковного сознания. Это не идеология, которая претендует на тотальность и полное изменение картины мира на ложную. Нет, все происходит на более мелких, локальных уровнях.

Я нашел это определение — это растление или коррупция. Вот он вирус. Латинское слово «corrumpere» переводится как растление, искажение, разложение, порча, коррозия. Это коррозия или растление церкви.

Интересно, что в словах Христа:

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут,» /От Матфея 6:19/, слово «ржа» или греческое βρῶσις значит разъедание, коррозия, разрушение изнутри, как яд, как кислота или долгая болезнь.

Хорошо бы нам теперь понять в отношении церкви, что такое эта «моль и ржа», которые истребляют любую ценность, что она перестает быть ценной.

Обычно считается, что коррупция — это злоупотребление служебным положением в личных целях. То есть определяется она через цель — ради чего? Ради наживы, ради денег. Так ведет себя активный коррупционер, он ищет слабое место в системе, создает схемы уклонения, многоходовочки и прочее. А пассивный коррупционер наоборот — не делает того, что нужно сделать. Пассивный коррупционер в церкви говорит так: все проблемы от слабости людской, греховности, лени, давайте не будем выносить сор из избы и тд, и ничего не делает, что должен.

Но если посмотреть иначе и определить коррупцию не через цель, а через метод, что мы увидим? Как происходит коррупция? Конечно, постсоветскому человеку здесь сложно понять, т.к в постсовке коррупцией называют откровенно преступные деяния. Но я не про это, а про мелкие деяния, которые еще не подпадают под статью. Ведь это не очевидное преступление, не прямое нарушение закона или нанесение кому-то ущерба. Но это уход в серую зону, здесь как раз и происходит коррозия закона или морали, не нарушение, а медленное разъедание, как ржа. Каким чувством мы улавливаем и опознаем этот процесс? В эстетике такую деформацию В.Набоков назвал пошлостью. В богословии же я не нашел ничего другого, как называть это растлением церкви.

Растление церкви — есть коррумпирование церковных не только должностей, но и всех процессов в церкви. Это не только средневековая симония. Это ржа, которая разъедает доброе духовное начинание, и она не всегда является именно шкурным интересом одного человека или класса людей. Это также непонимание Духа, действий Духа, но при этом человек считает, что он понимает. Когда апостолы призвали Иисуса спустить огонь на не принявшие их проповедь города, Иисус сказал: «Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа;» /От Луки 9:55/. А ведь они и правда не знали еще Духа, но ведь при этом были Его учениками. Но мыслили они еще по-человечески, душевно, а не духовно.

Император Константин увидел крест и слова «сим победишь!» и сделал империю христианской — это растление церкви, «это было пошло», — сказал бы Набоков. Деяния вселенских соборов с их ссорами и клеветой — это задокументированная коррупция и растление, ссылки и преследования несогласных епископов — это коррупция. Монахи, получившие епископскую власть и привилегии — это растление и пошлость. Любое насилие в церкви — это коррупция и пошлость. Когда речь идет о государственном законе, то коррупция легко определима. Если же речь идет о законе любви и этике, то здесь коррупцию очень сложно зафиксировать. Каким органом мы ее распознаем? Вкусом? Чувством юмора? Чувством прекрасного? Чувством гармонии? Чувством долга?

Разумеется растление существовало издавна, еще до того, как церковь получила власть. Это можно пояснить на двух примерах: ситуация предательства апостолов и лично Иуды, и ситуация с Ананией и Сапфирой (Деян.5 гл). Предательство апостолов, когда они разбежались после ареста Христа — это личная слабость, инстинктивная, неразумная, без планирования. С Иудой было иначе. Как бы ни хотели мы перетолковать событие предательства Иуды в понятиях разочарования и других высоких чувств, слова из Евангелия от Иоанна о том, что он был вором, спускают мотивацию Иуды в мир пошлости.

Или случай с Ананией и Сапфирой, которые скрыли деньги от общины, хотя имели свободу вообще нечем не делиться — это преднамеренный обман братьев и Духа, за что они жестоко поплатились. Это была многоходовочка, целью которой было приобретение духовного авторитета, при помощи имитации максимального посвящения себя Богу и общине.

Имитация духовности, имитация религиозности, разве не это мы называем фарисейством, разве не это обличал Иисус больше всего?

Философ Н.Бердяев считал, что любое проявление свободного Духа обречено окаменеть и превратиться в свою противоположность. Он назвал это объективацией духа. Удобное теоретическое описание для философа. Но когда ты практически должен что-то делать в церкви, то чем руководствоваться, как измерить эту объективацию? Нужно ли с ней бороться или же ее нужно просто терпеть и искать пути сосуществования?

Где проходит та граница, когда компромисс целебный, а когда он растлевает?

Христиане размышляли над этим с давних пор, начиная с епископа Доната и до сергианского компромисса с большевиками.

Описать эту дилемму можно цитатами из Писания.

С одной стороны:

«Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» /1-е Коринфянам 9:22/

С другой стороны:

«Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным?» /2-е Коринфянам 6:14–15/

«И потому выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому; и Я прииму вас.» /2-е Коринфянам 6:17/

«Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей,» /Псалтирь 1:1/

Это вопрос предельной сложности, затрагивающий не только сферу этики, но само основание экклезиологии. И ответ, который человек даст на него, неизбежно определит и его выбор экклезиологической модели.

Большинство выбирает компромисс. Такой компромисс с миром имел разные названия: симфония, папство, госцерковь, канонические церкви, сергианство.

Бескомпромиссными или на минимальный компромисс (и в разной степени) соглашались многочисленные раскольники: монтанисты, донатисты, раннее монашество, альбигойцы, вальденсы, гуситы, реформаты, старообрядцы, катакомбные православные в СССР, альтернативные православные.

Церковная история полна таких расколов. Многие считают их злом, сектантством, ересью. Но на самом деле, эти расколы единственный признак того, что церковь еще жива. Это единственное свидетельство, что постоянно появляются люди, которые чувствуют тление коррупции и пытаются бороться с ней.

На примере катакомбной церкви в России можно уяснить психологическую картину такого раскола. Уйти из канонической крупной церкви, признанной мировым сообществом и государством в никуда — трудное решение. Но люди чувствуют растление, коррупцию и не видят путей решения внутри. Они понимают, что изменить ничего не могут, но и закрывать глаза на это не могут. Поэтому «выходят из среды их и отделяются». Это смутное ощущение своей правоты часто ищет внешние оправдания. Поэтому придумываются рациональные или канонические или догматические доводы и причины для раскола: типа экуменическая ересь или сергианство. Появляется желание обвинить властную церковь в какой-нибудь ереси, чтобы подтвердить свою правоту каноном, догмой — по сути косвенной, но властью. Разумеется по большому счету никакой ереси нет, и при других обстоятельствах никто бы не обратил внимания на это. Но в этом случае противостояния каноны воспринимаются и применяются строже. Такое казуистическое толкование или избирательное правоприменение канона в свою очередь тоже затуманивает взгляд.

Мне кажется не нужно придумывать новую ложь, чтобы избавиться от старой лжи.

Не нужны дополнительные причины, чтобы говорить или делать правду.

Единство как принуждение

Основной несущей конструкцией на которой держится коррупция в церкви, является стремление к единству. Единство — это то, ради чего оправдываются любые преступления и грехи церкви. Самым большим грехом, соответственно, считается разъединение, разрушение единства, то есть раскол. Все помнят слова Иисуса: «Дай будут все едино»(Ин 17:21). В жертву этому единству приносят все, хотя по сути, так понятое единство является другой ипостасью власти.

Мы в церкви привыкли считать единство безусловным благом. Единство семьи, единство церкви, единство народа — эти слова звучат почти сакрально. Но именно поэтому они так легко становятся инструментом власти.

Потому что единство может быть не только плодом любви, но и формой принуждения.

Когда человеку говорят: «ты должен остаться (или пойти на компромисс) ради единства», — речь идет уже не о свободе. Это язык давления и принуждения. Это мягкая, почти незаметная форма насилия, в которой страх подменяет любовь, а вина заменяет совесть. Единство превращается в обязанность, а любое разъединение — в предательство.

Особенно ясно это видно в абьюзивных отношениях в семье. Там, где есть насилие, почти всегда есть и аргумент «сохранить семью». Жертва остаётся не потому, что любит, а потому что боится разрушить целое, частью которого себя ощущает. И этот страх — не просто социальный. Он глубже.

С точки зрения психологии, здесь включаются древние механизмы. В фрейдистском смысле — это страх утраты первичной привязанности. Страх потерять «родителя», от которого зависит безопасность. Даже если этот «родитель» причиняет боль, психика цепляется за него, потому что альтернатива — пустота, одиночество, внутренний распад. Лучше плохая связь, чем её отсутствие.

В юнгианской перспективе — это страх выхода из архетипа целостности. Человек боится покинуть «круг», в котором у него есть роль, имя, место. Даже разрушительное единство даёт иллюзию смысла. Выйти из него — значит столкнуться с хаосом и необходимостью заново собирать себя. Поэтому люди остаются. Поэтому видят в расколе большое зло. Они остаются не потому что им хорошо, а потому что им страшно. Страшно уйти в никуда, быть одному. Страшно потерять любовь, даже если это всего лишь видимость, имитация любви. Страшно оказаться вне системы, которая определяла их идентичность. Страшно взять на себя ответственность за разрыв. Поэтому люди соглашаются жить в имитации семьи и церкви. И этот страх они ошибочно называют Страхом Божьим.

Именно этот страх и вина делают идею единства удобным инструментом власти. Потому что достаточно внушить человеку: „вне единства ты никто“, или церковным языком: «вне церкви нет спасения и он будет терпеть почти всё. Остается только уточнить, о каком единстве идет речь.

Но подлинное единство не может рождаться из страха. Оно возможно только там, где есть свобода уйти. Иначе это не единство, а зависимость. Пример семьи здесь не случаен, церковь называют часто большой семьей, а Бога мы называем в нашей главной молитве Отцом.

Теперь перенесем это размышление на церковную реальность. И все встает на свои места. Теперь понятно, почему раскол считается самым большим грехом.

Множественность и децентрализация

Профилактикой или даже лечением коррупции, как мне кажется, может быть только множественность. Я бы сказал «многополярность», если бы это понятие не было кое-кем уже дискредитировано. Мне скажут: как же множественность сочетается во словами Христа о единстве?

В основном богословы цитируют про единство этот отрывок:

«Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, — да уверует мир, что Ты послал Меня». (От Иоанна 17:21)

Причем понимают этот многозначный стих из самого «духовного» Евангелия максимально практически: все христиане должны быть под единым руководством в единой организации. Откуда такое понимание? Дает ли само Евангелие право так понимать? Нет. Спросим себя, не наше ли стремление к единоначалию и иерархиям формирует такое понимание этого стиха? В Библии есть масса текстов о множественности.

Диалектика единого и многого в церковной жизни и в текстах Писания склоняется в сторону множественности.

Множественность вшита в структуру церкви. Как раз там в Писании, где речь идет о людях и их практической жизни, мы находим многочисленные упоминания о множественности, о выборе, о разных стилях жизни и практики.

«Дары различны, но Дух один и тот же; и служения различны, а Господь один и тот же, и действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех.» /1-е Коринфянам 12:4-6/

Однако, что такое множественность в экклезиологической практике?

Децентрализация в экклезиологии

В Символе веры мы читаем: «верую во единую… Церковь». В русском языке слово «единая» понимается сейчас чаще всего в смысле «объединенная под единым началом». В греческом языке (как и английском и прочих европейских языках) это читается просто: «верую в одну церковь» (we believe in one, holy, catholic and Apostolic Church). То есть церковь одна, их не несколько. Символ веры не предполагает внешнее объединение и тем более единое руководство. Мы это домысливаем, исходя из своего иерархического и властолюбивого мышления.

Между тем, на практике церковь сотни лет состояла из разных объединений и общин, которые со временем стали оформляться в епархии и патриархаты. Православные каноны регулируют эти объединения.
Основной практический вопрос всех апостольских церквей, которые признают единство и преемство с этой первоначальной церковью заключается в том, как прерывается это преемство или на каких основаниях можно отколоться от этой церкви? И в случае отсоединения от епископа и иерархии, произойдет ли отсоединение от самой Церкви или нет? Иначе говоря, как решается вопрос об альтернативной церкви. Возможна она или нет? Всегда ли децентрализация является грехом?

Мученик катакомбной православной церкви Михаил Новоселов много писал на эту тему, разделяя Церковь и церковные организации. Нечто похожее говорили богословы Афанасьев и Булгаков. Однако я не буду углубляться в их теоретическую экклезиологию, а сосредоточу свое внимание на практической множественности в церкви.

Каноны о расколе

В православных канонах об этом говорится в терминах про „отложение священников от епископа“. То есть, каноны решают вопрос альтернативной церкви на уровне священства. Общий вывод такой: священник не может уйти от епископа и создать свою общину. Если он так делает, то это раскол и сектанство. Он может это сделать только в том случае, если епископ впал в ересь. Однако он должен уйти от еретика епископа и войти в общение с нормальным епископом и вынести эту проблему на собор. Поэтому большинство расколов и реформаций начинаются с поиска у правящего епископа (или папы) какой-либо ереси. Это вроде бы понятно.

Если же мы поднимаем этот же вопрос на уровень епископов, то все уже не так однозначно. Епископ как автокефальная суверенная единица самодостаточен. От кого или от чего он должен «отложиться», чтобы стать раскольником? Западная, католическая церковь этот вопрос решила просто: центром и главой является Папа римский и все, кто от него отсоединились, являются раскольниками. В православии такого нет. Каноны этот случай знают, епископ может отложиться от собора, то есть от группы епископов. Но будет ли это расколом и в каком случае? Допустим епископ впал в ересь и отложился от собора епископов и они его осудили. Это понятно. Но если он не впал в ересь, а отложился от собора по другим причинам? Например, по причине их епископов коррупции.

Каноны предполагают, что есть особая духовная вертикаль власти, состоящая из епископа и собора епископов. Власть епископа должен подчиняться собору. По сути Собор епископов — это своеобразный «коллективный папа». Однако этот собор, «коллективный папа» может впасть в ересь. Такое уже случалось в истории, например «разбойничий собор» или ситуация с Афанасием Великим и арианами, когда все в церкви впали в ересь, кроме одного Афанасия епископа Александрии, или похожая история с Максимом Исповедником.

Как мы видим, вопрос с еретическим собором всегда решается уходом в раскол. И это не считается расколом.

Между тем, ересь не обязательно носит концептуальный характер и далеко не всегда поддается интеллектуальной рефлексии. Догматика может оставаться неизменной, но церковь может попирать основные моральные евангельские законы. Такие случаи были в 20 веке, когда церкви поддерживали расовые законы нацистов или когда РПЦ работала на легитимацию большевистского режима, скрывая массовые преступления. Или сейчас, когда патр. Кирилл благословляет захватническую войну в Украине. Что делать тогда? В этом случае каноны бессильны. Они просто не предназначены для такой социальной реальности. Можно назвать такое положение дел моральной ересью. Но каковы критерии ее? Если догматическую ересь можно четко сформулировать при помощи философских понятий, то как быть с моральной ересью? Такие моральные искажения иногда чувствуются только духовной интуицией, особым духовным чутьем и это зависит от духовного развития епископа и церковного народа. Не всегда это «чутье на неправду» можно сформулировать в ясных категориях.

Лечение демократией

Мы уже говорили, что коррупция церкви почти всегда была связана с политическим служением государству. Коррупция церковной власти всегда связана с удовлетворением потребностей светской власти.

И искоренять её следует ровно теми же способами, какими ведётся борьба с коррупцией в лоне светской власти.

Очевидно, что мы не можем полностью избавиться от коррупции и продажности епископата, но мы должны создать все возможные условия для того, чтобы хотя бы предотвращать новые случаи этого. Как можно избежать коррупции церковной власти? Мой ответ такой: расширением свободы епископа и епархий и дроблением крупных епархий на более мелкие епархии. Мне кажется, что только признанием автокефальности каждого епископа, который может в любой момент, если он видит несоблюдение христианских норм отложиться и уйти в подполье и вынести проблему на обсуждение.

Не нужно изобретать велосипед. Демократия придумала эффективные способы, как бороться с коррупцией.

Первый способ — это прозрачность. Прозрачность для народа и контроль за тем, что происходит во всех органах власти. Как это перенести в церковные структуры? Это слова Христа о том, что нужно «ходить во свете». Что значит в церкви прозрачность? Самое простое — это информированность, знание правды, когда все участники сообщества знают правду о положении дел, о том, что делают начальники.

Второй способ — это независимые альтернативные субъекты и методы контроля и критики. Независимые контролирующие органы, которые имеют отличные от власти интересы. Какие это органы в церкви, если церковь, как нам описывают, монолитная структура с одним интересом? На самом деле интерес церковных властей не всегда совпадает с интересом церкви. У них бывают свои частные интересы. Кто будет их критиковать и имеет при этом другие интересы? Это пророки или еретики, или альтернативные церковные организации.

Третий способ — это народный контроль, в церкви это называется соборностью. Когда миряне участвуют в жизни церкви и участвуют в принятии решений.

В светских сообществах эта методология хорошо работает. Почему бы ей не работать в церковных сообществах. Тем более, что как мне видится, что Сам Бог указал на этот метод.

Павел как альтернативный христианин

Я долго никак не мог понять, зачем Богу понадобился апостол Павел. Ведь он такой неудобный деятельный человек. Если бы я писал Библию, я никогда бы не придумал такого проблемного персонажа. Есть отличное Евангелие, 12 апостолов, готовая структура власти, все гладко и хорошо развивается. Апостолы сами могли бы проповедовать по всей экумене того времени без привлечения дополнительный странных личностей. И вдруг Павел. Человек, бывший враг, намного образованнее первых апостолов, вообще не ходивший с Иисусом и не видевший Его. Зачем Бог призывает его к служению причем такому яркому и обширному по сравнению с остальными апостолами? Вот для этого.

Бог создает с нуля и потом призывает альтернативного христианина для того, чтобы он был независимым контролирующим органом слежения за властью апостолов. Они уже были готовы почивать на лаврах, упиваться своей властью и авторитетом, но вот приходит Павел и предлагает альтернативные варианты развития церкви. И ведь он не единственный альтернативный христианин.

От Павла мы узнаем про таинственного апостола Аполлоса, который даже не жил в Израиле, а был из Александрии и тоже ходил проповедовать Христа, даже не зная о крещении Духом. Но его никто не анафематствовал, но приняли. Мало того, даже в самом Иерусалиме главой христианской общины становится не один из двенадцати апостолов, а брат Иисуса Иаков, разрушая тем самым единоначалие двенадцати апостолов. Для единоначалия и централизации власти это очень неудобные фигуры. К счастью, не я писал Новый завет, поэтому мне кажется, что сам Бог в нем нам показывает решения и дает нам альтернативные авторитеты, которые оспаривают или критикуют действующую власть. И это не новость, так делали пророки в древние ветхозаветные времена. Это древняя методология. И что-то мне кажется, что такую же функцию будут выполнять разные альтернативные христианские сообщества и в будущем.

В качестве заключения. Как мы видим, тема эта довольно сложная. Я даже не уверен, что смог верно очертить саму проблему коррупции церкви, настолько она многоуровневая и многоплановая. Но, надеюсь, кое-какой материал для дальнейшего размышления появился.