Сегодня утром я мчался на своем велосипеде, весь охваченный каким-то детским, безусловным счастьем На горизонте сияло еще не остывшее октябрьское солнце, обещая свет и надежду, а впереди был целый день, и мне просто было хорошо и хотелось петь, как бывает хорошо и хочется петь просто от радости бытия, от солнца на горизонте и быстрого велосипеда под тобой. Когда, проезжая мимо стоянки, я краем глаза зацепился за воронье у машин и какое-то пятно рядом. Я резко притормозил…

Голубь. Еще молоденький и уже поклеванный наглыми воронами, он жался к колесу дорогой «Тойоты», как к спасательному кругу, а наглые вороны, как на пружинах весело подрыгивали вокруг, пригубив первой крови, в ожидании жертвоприношения — животного пира, с интересом поглядывая на меня. Я, было, рванул дальше, навстречу солнцу и новому дню — но дальше мне уже не ехалось. Не радовалось и не счастливилось.

Да, я взрослый солидный мужчина, и подумаешь — «какой-то там голубь!» — но в это раз у меня не получилось, как всегда.

… Я вспомнил как когда-то очень давно, когда я был моложе и глупее, я также нашел совсем еще молоденького голубя, в крови и желтых листьях, и не смог пройти мимо. Я вез его тогда темным осенним вечером на троллейбусе, завернув в свой свитер, а на меня всю дорогу ошалевшими глазами пялилась какая-то тетка. Тогда я посадил птицу в коробку из-под обуви, поставил поближе к печке дома, который я снимал, и уже через день голубь оклемался, а еще через пять дней я его выпустил в сад и мы оба радовались его выздоровлению и тому, что жизнь продолжается…

Я отогнал ворон. Взял приговоренного к смерти в руку. Голубь был теплый, почти горячий, один глаз у него то и дело закатывался, а другой смотрел вдаль, еще полный сознания.

Я привязал велосипед и быстро направился к дому. Мне было стыдно, но в своем в общем-то благородном порыве меня больше всего смущало, что кто-то меня, солидного мужчину с сединой, увидит с «каким-то» голубем в руке. «Что? Голубь? Несолидно…»

А еще я очень беспокоился как бы не подхватить какую голубиную заразу. Да, с возрастом становишься информированнее и трусливее, и уже не можешь просто притащить с улицы птицу или котенка и оставить их просто вот так. Как в детстве. Как в детстве, когда у тебя был иммунитет. Иммунитет на любое неудобство, болезни и то, что подумают соседи.

Я вошел бочком в лифт, чтобы не показать спускающейся сверху соседке, что у меня «какой-то» голубь в руке, поднялся домой.

Дома, как и в тот раз, я нашел коробку из-под обуви, пару старых маек, постелил на дно, положил туда голубя, укутал. Глаза его попеременно закатывались, но тельце было теплым, даже горячим.

Я налил воды в крышку из-под банки, поставил рядом, макнул его клювом пару раз в воду и мне показалось, что он на секунду ожил, приоткрыл клюв воду, раз, другой, потом снова закатил глаза, словно уснул. Я опустил роллеты. Потом основательно вымыл руки и лицо, все время думая о том, как бы мне не заразиться всеми болезнями сразу.

Почти весь день я провел вне дома. Сначала заехал по быстрым делам. Потом покупал себе спортивные брюки, потом печеночную колбасу и яблоки. Потом любовался, как уже такое осеннее солнце багрянцем чудесно разукрасило местные клены и сумахи.

В магазине на печеночную колбасу мне по странной ошибке выбили чек на пять рублей больше, и я сделал продавцу замечание. Солидно, как и подобает солидному мужчине. Продавец долго извинялась, мы разошлись мирно.

По завершению дня настроение было приподнятое, и о своем подопечном я вспомнил уже на подходе домой.

Там, в области паха, предательски и уже подзабыто закололо. Не знаю, почему, но мне всегда было больно там, в одном месте, когда мне было кого-то до смерти жаль.

Мне очень, очень-очень, прямо до детских глупых слез захотелось, чтобы мой голубь поправился и я его выпустил бы еще до наступления зимы, поправившимся и крепким.

Увы, когда я осторожно заглянул в полумрак коробки, он уже не шевелился. Он подвинулся вперед, распластал свои недавно оперившиеся крылья поверх моих старых маек и затих навсегда.

«Подумаешь, какой-то голубь» — сказали бы тогда многие. (Интересно, а что бы они сказали, узнав, что я недавно собирал дождевых червей и относил туда, где земля была поподатливее? А еще улиток…).

Я поужинал, закинул в стирку свои вещи, поотвечал на почту… и потом снова вышел на балкон, к коробке, в наивной и глупой надежде на детское чудо. Но чуда, конечно, не произошло.

Опустилась осенняя ночь. Зажглись окна, из-за туч выкатилась жирная луна, где-то слышался счастливый, заливистый смех. А на балконе у меня, в коробке из-под обуви, в куче старых маек лежал «какой-то мертвый голубь» и его маленькая смерть была самой невзрачной обыденностью. Одной из миллиона маленьких незамеченных смертей в тот вечер, «несолидной» банальностью, от которой хотелось выть на луну…