Уже у кассы, взяв свой борщ, гречку с котлетой и вечный свекольный салат с селёдкой, который потомки наверняка найдут высеченным на нынешних пирамидах, к кассиру подбегает кто-то и шепчет на ухо что-то.

Из кассирши — суровой матроны лет сорока пяти с лицом сфинкса, вблизи похожей на Домну Евстигнеевну Белотелову из «Женитьбы Бальзаминова», с накрученными утром наспех «пейсами» для страшной красоты — невольно вырывается крик ужаса и отчаяния: «Не может быть! Я его только позавчера видела!»

Вокруг мгновенно образуется какая-то суета: кто-то вбегает, кто-то выбегает, «шептальщица» со всего маху роняет на пол телефон и из неё тоже вырывается крик ужаса и отчаяния: «Млять! Ведь только купила!»

Я оплачиваю свой борщ и, поддавшись этому «всестоловскому» ужасу, интересуюсь: «Что случилось?»

«Завхоз наш умер!» — бросает в меня Домна и, оставив и кассу с деньгами, и посетителей, жаждущих пищи не духовной, но телесной, тоже исчезает в недрах столовских кухонь.

Оттуда, пока я собираюсь и со своим подносом удаляюсь на ближайшее место, сквозь мельтешение тел, рук и голов, отчётливо доносится:

— Не может быть! Ну ведь я же его только вчера видела!

— Он же болел… — отвечает другой голос.

— Да знаю я! Но всё равно!

— В больнице недавно лежал…

— Да, в курсе…

— И потом, ему уже было семьдесят пять или шесть. Давно на пенсии.

— Всё равно, так жалко, так жалко… Я же его только видела!

Уже с места я вижу, как кассирша возбуждённо выходит в зал. Её ещё утром закрученные локоны на мужественном лице совсем потеряли форму и теперь висят двумя жалкими сосульками вдоль её обширных щёк. Лицо её преисполнено вселенской скорби и совершенно искреннего, почти детского недоумения: она до сих пор не может поверить, что тот, кого она сама, "вот этими вот глазами", видела «ещё позавчера», сегодня уже готовится к своему последнему путешествию.