Вечный дрейф
Прогулки по городу у меня случаются редко и обычно носят чисто практический характер. Пойти в кино, по пути забежать в «Передвижник», заказать кофе и бодрым шагом топать на встречу с подругой. Даже если я задумываю пойти прогуляться, то хватаю с собой наушники, книгу, обязательно воду, стакан кофе и т. д. и т. п. Каждый момент времени, каждый шаг учтен и имеет смысл.
Я не готова к спонтанности, мой мозг разучился бесцельно воспринимать мир и, кажется, в этом есть какое-то упущение.
А тут в рамках арт-лаборатории «Город мечты: история и современность соцгородов Новосибирска» кураторы предложили нам интересную практику: «дрейф».
«Дрейф» — такое странное слово, в нем словно фонетически уже заложено покачивание. А может, это мозг, как всегда, подсказывает телу, как я должна себя ощущать, предвосхищая мои риторические вопросы о смысле этого мероприятия. Просто покачивайся, просто следуй, просто будь.
Вспоминается, собственно, то, для чего «дрейф» был сформулирован Ги Дебором во второй половине ХХ века: чтобы позволить городу вести тебя. Чтобы почувствовать, как город воздействует на твое тело, настроение, желания, страхи, внимание. Это попытка вернуть себе город как пространство опыта, а не только функции, отринув всё: утилитарные цели, привычные маршруты, расписание и автоматизмы. Дрейф предлагает нам сместить фокус на собственный опыт и перестать осознавать город только как инфраструктуру между начальной и конечной точкой нашего пути.
Но в какой момент между человеком и его собственной жизнью возникло столько посредников — образов, вещей, ролей, представлений о том, как эта жизнь должна выглядеть, — вместо опыта и проживания.
Ги Дебор в «Обществе спектакля» описывал это движение от быть к иметь, а затем — от иметь к казаться.
Это было еще в 1967 году. Сейчас общество спектакля — это мы. Мы — то будущее, которое предсказывали и о котором нас предостерегали.
И именно из этой точки — из сегодняшнего дня — мы смотрим назад, в 1930-е годы, на соцгорода Новосибирска: Кузбасуголь, Сибкомбайн и Авиазавод. Уже зная, чем закончился ХХ век, уже живя внутри совсем другой экономической и социальной системы.
И тут я замечаю парадокс: соцгорода — пространства с максимально выверенной функциональностью: предприятие, вокруг него город, в котором есть общие места проживания, общие столовые, общие прачечные, санитарные комнаты, ясли, школы, парки, клубы, стадионы… Очень четко регламентированное пространство. Как будто дрейф изначально по нему и не предполагался. Казалось бы, человек в такой функциональной системе заведомо становится сам функцией, частью этой системы.
Но кроме этой четкости постепенно становится заметна и другая сторона соцгородов — коммунальность. Пока нам рассказывали об их устройстве, пока мы ходили между домами, школами, бывшими клубами и другими сохранившимися пространствами, начинало складываться ощущение единой системы. Общего пространства для всех, равноправных, равнозначимых и прочих равных.
В соцгородах видна попытка преодолеть отчуждение в марксистском смысле: пересобрать пространство, труд и быт так, чтобы человек больше не существовал внутри них как изолированная единица. Завод производил не только товар, но и город: жилье, инфраструктуру, медицину, культуру, образование. Проблемы отдельной семьи предполагалось вынести за пределы частного пространства и сделать общим делом. Фабрики-кухни решали вопросы приготовления еды, прачечные — стирки. Уход за детьми брали на себя ясли и детские сады, для гигиены строились общественные бани и санитарно-бытовые помещения. Кинотеатры, стадионы, дома культуры создавались для общего досуга и здоровья.
Вся эта утопия разбилась довольно быстро о реальность: нехватка ресурсов, война и неравенство среди равных. И именно поэтому так остро ощущается то, что осталось сейчас.
Острова-дома, которые когда-то были частью общего, а теперь, утратив свои связи, постепенно превратились в приватизированные атомизированные пространства. Личное стало важнее общего, границы материализовались в виде заборов и замков. И каждый теперь сам по себе.
Сам город стал мерцанием. Какие-то дома, школы, стадионы остались физически, другие исчезли, третьи застыли в переходном состоянии — заброшены и ждут сноса или возможности обрести новую жизнь. Но то, что сохранилось, живет уже вне системы, которая когда-то точно знала, зачем существует каждая её часть и как эти части должны быть связаны между собой. Изменились не только функции этих пространств — исчезла сама заданность движения, тот общий вектор, который собирал их в соцгород.
Я пришла в соцгорода, чтобы попробовать дрейф: отказаться от маршрута, цели, конечной точки и позволить пространству вести меня. И в какой-то момент стало непонятно, кто здесь на самом деле дрейфует.
Я — среди остатков соцгорода, пытаясь понять, чем он был и чем стал?
Или сами соцгорода, придуманные и созданные с предельно ясным направлением движения, а теперь оставшиеся без него?
Они продолжают существовать одновременно здесь и в прошлом — в памяти людей и в архитектуре, которая всё ещё хранит следы исчезнувших связей.
Соцгорода дрейфуют, потеряв однажды заложенный в них курс.
