8 марта мы открыли цифровое издательство inexistent press.
Наш сайт — inexistentpress.su
Здесь мы будем работать со знанием, включая то, которое обычно остается невидимым.

Первая книга: Сэди Плант, «Нули и единицы» — философский трактат, техно-утопия и поэтический манифест о том, кто говорит от имени технологий.
Перевод с английского: Алина Синельникова и Лика Карева
Научный редактор: Йожи Столет
Оформление обложки: matiush first
Благодарность за оформление книги: Александра Абакшина

Ниже представлены две главы из книги.

влажное железо

«Жизнь — это не жизнь, но скала, меняющая свою форму под воздействием солнца».

Дорион Саган

Микробиотический континуум простирается от самых ранних форм океанической жизни. Морской Любовник Иригарей жаждет «смотреть на нее с безопасного расстояния, использовать ее для создания высоких образов, сплетать свои мечты о ней и расправлять свои паруса, оставаясь защищенным в порту». Но океаны «содержат куда больше, чем одну только способность ослеплять берегового смотрителя». Они покрывают две трети планеты Земля — и ее морей — и поддерживают жизнь по крайней мере «половины мировой материи». И если жизнь «на суше в основном двухпространственна, удерживается гравитацией на твердой поверхности», то подводная жизнь — многонаправленный, мультипространственный процесс. Едва устремившись на сушу,  «наземным организмам пришлось самостоятельно создавать структуры и компоненты, способные выполнять те экосистемные услуги, которые морские организмы воспринимают как нечто само собой разумеющееся». На суше  «неопосредованные физические связи» стали необходимостью. Вода — не эмбиент, чтобы растворить в нем свою жизнь — теперь она ирригационная система, пронизывающая и соединяющая всю наземную жизнь. Теперь «биоте пришлось найти способы носить море внутри себя и, более того, строить водные каналы от "узла" к "узлу"». Лэнд лайф буквально собрана в складки, переплетена, сложна. Биота, по сути, «вынесла море за пределы моря и вобрала его внутрь себя», собравшись в сеть молекулярных артерий и вен, в гидравлическую систему, удерживающую жизнь на плаву. «Действуя в масштабах эволюционного времени подобно нарастающему приливу, наземная биота буквально выносит море и растворенные в нем вещества на поверхность суши», формируя «континентальное море» из «бесчисленных и взаимосвязанных каналов», которое «разливается шире с каждым увеличением объема тканей, соков и лимфы существ, ее составляющих».

Представление о том, что кровь — это морская вода, давно кануло в лету. Но сама мысль, будто засушливая жизнь — лишь эпифеномен текучих трансмиссий внутри и между всеми организмами, закрадывается тревожным твистом в историю модерна, посвященную сухим твердыням, их территориальным аппетитам. Проскальзывают намеки, что «выход сложной жизни на сушу ознаменовался событием планетарного масштаба, когда своего рода мутирующее море вторглось на земную твердь. Словно проворные отпрыски древней пучины научились захлестывать берега, тогда как ткани и сосудистые системы наземных организмов начали работать как сложная, удерживающая влагу губка. Кутикула и кожа переняли на себя функцию поверхностного натяжения там, где море встречается с воздухом».

«Наземная биота репрезентирует не просто продолжение жизни моря, а вариацию самого моря», и флюиды, циркулирующие по суше, — «не след, не аналог моря, а иное море само по себе — Гиперморе». Эта неразрывность океана и суши находит подтверждение в существовании размытых зон перехода между растениями (plants) и более простыми формами жизни: бактериями, водорослями, грибами, лишайниками. «Деревьев нет в море, они там не нужны», там «численно доминируют крошечные одноклеточные протисты, включая водоросли и простейших». И уже «с первого появления морских бактерий в летописи окаменелостей — тех, что, по всей видимости, образовывали заметные пленки и маты на субстрате, — проступает мысль, что и первые наземные сообщества, вероятно, тоже формировали микробные маты и корки на влажных поверхностях». Сложенные из «уплощенных листьев, пластин и колечек», эти микробные маты «состоят из множества тонких сегментов, сшитых вместе» — микроскопические нити, сплетающиеся в сплоченные ковры бактериальной жизни.

сухое железо 

Человек модерна был сухопутцем. Он наносил на карту океаны, но обосновался на «острове, заключенный самой природой в неизменные границы. Это — страна истины (прелестное название!), окруженная широким и бурным океаном, настоящей родиной иллюзии, где многие туманные берега и льды, готовые растаять, кажутся новыми странами и, постоянно обманывая пускающегося в плавание морехода». За пределами острова простирается иное: безумие, рок, корабль дураков. Но nihil ulterius — «ничего дальше» — начертано «на тех столпах Геркулеса, которые воздвигла сама природа, дабы плавание нашего разума не заходило дальше береговой линии опыта…»

Ему нужны иллюзии океана, чьи беспочвенные явления служат опорой его истинам. «Если человек желает обманываться, море всегда предоставит ему паруса, подстать его судьбе». Но даже самые целеустремленные колониальные авантюры модерна были обречены на провал. Мореплавание всегда «предает человека неопределенности судьбы», и он никогда полностью не избавляется от страха перед океаном, перед зовом его Сирен. «Одно бесспорно: в восприятии европейца вода надолго связывается с безумием». Его неотступно преследует страх, что все может соскользнуть обратно «во власть реки с тысячью ее рукавов, моря с тысячью его путей, их великой переменимости, неподначальной ничему». 

«Только бы моря не существовало. Только бы можно было соткать его во сне». И хотят они вычерпать океаны, закрепостить ту злополучную текучесть, с которой сами спутаны. Вот отчего «они жаждут льда. Севера за пределами севера. Покоя на льду. Плыть в безмолвии зеркал. И спать насухо».