Семья К приехала в Германию. Там К посадили перед картиной великого германского художника — Ансельма Кифера. Так как картина экспонировалась в Метрополитене, то К ничего не увидел перед собой.

Постепенно К начал терять свое зрение — пятнами: что раньше было дубом — теперь дерево, что было розою — теперь просто цветок и т. д. Когда ослеп, то и вырос уже.

Когда К вырос, он прилетел в Метрополитен и устроился архивариусом картин в Департамент Соверменного Искусства. «Все благодаря квотам», — подумал К. Но дело было не в них: Соверменное Искусство зачастую собрано из всяко-разного: например, видел как-то из облепиховых веток и Чемальских речных камней — а был собран вообще вертеп, изображающий то ли ту сцену из «Notre-Dame de Paris» с Квазимодо и колоколами, то ли восточносоветский школьный класс с учителем и детьми. Кто еще разберется с этим, если не слепой К?

К ощупывал и архивировал, ощупывал и описывал — и жил роскошно, а его брайлер только и успевал трескать белую бумагу. 

Однажды, когда архивариус К ощупывал тот самый вертеп, то его руки стали почему-то судорожно зажимать на брайлере все шесть клавиш: É. Французская Е с акутом, Е с акутом, Е с акутом. Заворожён Е с акутом.

Акутёнка К уволили напрочь с должности архивариуса. Но ничто не берет К! Он вечно найдет способ чем прокормиться. О. К! Кто же тогда твой сказочный вредитель?.. Не ты ли сам? Не твоя ли душа?

А он всё винил меня — такого же слепыша… о, квоты! — меня поставили на должность К. А он стал писателем детских сказок. Ирония судьбы. Одну эту сказку я помню: 

В ней у меня сломался волшебный брайлер или прилетела темная неотесанная душа… Или явился ко мне Пастернак-мертвец из своего белесого кокона… Поливай цветы, поливай цветы. Неделю проживи и поливай цветы. Сложно же жить изо дня в день, чтобы между ними сохранялось равновесие, а пройдет неделя — и снова цветы полей. 

Затем в этой сказке я почему-то начинаю писать сценарии своим же дням, чтобы спастись из заточения Пастернаковой темной души… Я-реальный начинает по ним жить. А когда у него ничего не получается снова и снова, то меня ругают и увольняют напрочь. И отпускают на все четыре стороны. Пусть и видимы они для меня как одна.

НИЧЕГО. Ничего никогда не. А меня отпускают.

Из записок архивариуса Метрополитена