НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН КИРИЛЛОМ ФЕЛИКСОВИЧЕМ МЕДВЕДЕВЫМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ «РОССИЙСКОГО СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНРАНОСТНЫХ АГЕНТОВ 18+

Статья о формах кэмпизма — склонности поддерживать любую силу, противостоящую западному империализму и его союзникам. Почему перспектива нового интернационализма невозможна без жесткой критики кэмпистских стереотипов?

Современный капитализм переходит в состояние военной конъюнктуры: по мере раскола мирового рынка усиливается соперничество между геоэкономическими державами, зачастую доходящее до открытой военной конфронтации, а милитаризация распространяется за пределы поля боя на политическое управление и повседневную жизнь. Историческая необходимость обновления интернационализма становится все более очевидной, особенно по мере того, как местные условия опосредуются глобализованными процессами и поглощаются вихрем глобального военного режима.

Интернационалистский проект, способный на практике противостоять империалистической войне, может быть сформирован только посредством конкретных социальных конфликтов, укорененных в их собственных локальных пространственно-временных рамках. Поэтому мы утверждаем, что такой проект должен напрямую противостоять многочисленным формам кэмпизма: позициям и тенденциям, которые поддерживают любую силу, противостоящую западному империализму и его союзникам — будь то Китай, Россия или так называемая «ось сопротивления» под руководством Ирана — независимо от того, насколько жестко эта сила доминирует внутри страны, а также от ее имперских и региональных интервенций. 

Критика кэмпизма сегодня может показаться некоторым «контрпродуктивной» на фоне сионистского геноцида в Газе, расширения колониализма поселенцев на Западном берегу и полномасштабных региональных войн — от неоднократных бомбардировок Ливана и Йемена до аннексии частей Сирии и 12-дневной войны против Ирана. Не вопреки, а именно из-за этой кровавой империалистической войны мы считаем необходимым критиковать кэмпизм сейчас, когда потребность в формировании антиимпериалистического блока в качестве единой политической силы как никогда велика. 

Кэмпизм не только вреден и сеет раздоры среди разнородных освободительных движений, укорененных в специфических локальных и национальных пространственно-временных рамках, но и подрывает их артикуляцию и синхронизацию в форме интернационализма. Он препятствует реальным возможностям критического переосмысления интернационалистской политики, которые открываются благодаря объективным противоречиям нынешней военной конъюнктуры. Более того, кэмпизм остается слепым к множественным формам империализма за пределами исторического Запада, а также к региональным имперским образованиям на периферии, поскольку такие акторы, как Объединенные Арабские Эмираты, раздирающие Судан, являются не просто западными марионетками, а самостоятельными агентами, которые стремятся контролировать и перестраивать транснациональные цепочки накопления, пересекающие национальные границы. 

Конечно, кэмпизм — не единственное препятствие на пути к интернационализму, но его необходимо назвать открыто — и рассмотреть как одно из ключевых препятствий для любой обновленной интернационалистской политики. 

Кэмпизм — это тупик для интернационализма. 

Кэмпизм дураков 

Кэмпизм привлекает по разным причинам: от идеологических и националистических до стратегических и деколониальных. Глупая логика «враг моего врага — мой друг» — лишь один из многих оттенков кэмпизма: вариант, отделяющий геополитику от внутренних социальных отношений, закрывающий глаза на репрессивный и реакционный характер поддерживаемых им сил и прославляющий их противостояние Западу. 

Генеалогия того, что мы называем «кэмпизмом дураков», восходит к холодной войне и появлению коммунистов-«тэнкис», которые защищали использование советских танков для подавления восстаний в Будапеште в 1956 году и Праге в 1968 году. Сегодняшние «тэнкис» рассматривают вторжение России в Украину не как открыто евразийско-колониальный проект — теоретизированный такими учеными, как Александр Дугин, — а как всего лишь негативную реакцию на расширение НАТО на восток. Та же логика, которая сводит незападные державы с их активными геополитическими амбициями переустройства мирового рынка по своему образу и подобию, к пассивным «жертвам» западного империализма, доминирует во многих интерпретациях сирийской революции. Там Иран, «Хезболла» и Россия поддерживали диктатора Асада и жестоко подавляли народное восстание сирийского народа, в результате чего погибло около полумиллиона человек и около 12 миллионов были вынуждены покинуть свои дома, в то время как критические голоса сирийцев и активистов-мыслителей, подчеркивавших реакционный, империалистический и интервенционистский характер этих сил, в значительной степени игнорировались кэмпистскими течениями. 

Фразу «кэмпизм дураков» мы заимствуем у Фреда Холлидея, описывавшего кризис с заложниками в посольстве США в Тегеране в 1979–1981 годах. Он говорит про «антиимпериализм дураков» как форму антиимпериализма, сторонники которой приветствуют любой удар по Соединенным Штатам. При этом игнорируется, к примеру, то, что кризис с заложниками Хомейни использовал для подавления левых, расформирования рабочих и народных советов и навязывания реакционных и патриархальных мер, таких как обязательное ношение хиджаба. Все это было сделано им для укрепления новой власти. Как позже писала феминистская активистка Джале Ахмади, участвовавшая в протестах 8 марта 1979 года против обязательного ношения хиджаба: «Кулак Хомейни, сжатый для того, чтобы вонзиться в пасть Великого Сатаны, Америки, вместо этого обрушился на головы женщин Ирана». 

Этот вид кэмпизма отделяет антиимпериалистическую борьбу от других социальных движений и превращает антиимпериализм в абстракцию. Логическим следствием такой абстракции является то, что левые оппоненты и социальные движения внутри якобы «антизападных» государств — например, «Женщина, жизнь, свобода» в Иране — отвергаются как порождения/заговоры сионизма и империалистических держав, несмотря на то, что феминистки, участвовавшие в восстании, посылают из тюрьмы послания солидарности: «Палестина научила нас, что сопротивление — это образ жизни»… 

Обесценивание социальных конфликтов, в свою очередь, подпитывает идеологические практики оправдания господства под маской антиимпериализма. В этом случае «дары» истории — колониальное прошлое, коллективные травмы и антиколониальная борьба — присваиваются в качестве легитимирующих инструментов репрессий в настоящем. Это перекликается с тем, как Израиль использует долгую историю антисемитизма и нацистский геноцид евреев в Европе. Если постколониальные государства оправдывают свои собственные преступления с помощью «антиимп-вошинг», то Израиль облекает свой геноцид в Газе в цвета радужного флага ЛГБТ-сообщества — «пинк-вошинг» — и представляет свои атаки на Иран как «освобождение», осуществленное якобы героической женщиной-пилотом истребителя во имя «феминизма». Говорить о диалектике между этими двумя идеологическими операциями — не значит уравнивать или гомогенизировать радикально асимметричные отношения между Израилем и Ираном. Это значит настаивать на том, что они отражают и усиливают друг друга, отодвигая горизонт освобождения. 

Стратегический кэмпизм в условиях чрезвычайной ситуации 

В то время как «кэмпизм дураков» абстрагирует геополитику от внутренних социальных отношений, «стратегический кэмпизм» открыто признает реакционный характер поддерживаемых им сил, но оказывает им условную поддержку из-за чрезвычайного положения в военное время. В брутальной форме проявился стратегический кэмпизм в Ливане. Во время восстания 2019 года «Келлон яʿни келлон» («все значит все») «Хезболла» выступала в качестве передового агента контрреволюции, играя центральную роль в подавлении протестов. После 7 октября 2023 года, когда усилились израильские бомбардировки Ливана, знакомый дискурс вернулся с новой силой: «Хезболле» необходимо оказывать помощь, поскольку это единственное эффективное средство сдерживания Израиля, несмотря на ее глубоко религиозно-сектантскую, авторитарную роль внутри Ливана. Здесь логика заключается не в идеологической близости, а будто бы в стратегической необходимости более высокого порядка: «Хезболла нужна нам сейчас». Любая другая борьба должна быть отложена во имя чрезвычайного положения — в итоге многие начинают считать «Хезболлу» «меньшим злом». 

Типичный пример — первые годы революции 1979 года, когда две противоположные левые стратегии в Иране столкнулись с реальной угрозой американского империализма. С одной стороны просоветская партия Туде призывала к созданию «Единого народного фронта» со «стойкими борцами, идущими путем аятоллы Хомейни» и называла борьбу женщин, левых и меньшинств раскольническими «империалистическими заговорами», угрожающими национальному единству. С другой стороны, Национальный демократический фронт (НДФ) настаивал на том, что только углубление демократического содержания революции и защита основных прав народа могут обеспечить ее антиимпериалистический фундамент. Когда Исламская Республика под знаменем антиимпериализма начала подавлять НДФ и другие движения левых и меньшинств, партия Туде не только молчала, но временами и поддерживала эти репрессии — до тех пор, пока та же самая машина не развернулась против ее собственного руководства. 

Сегодня, когда жизнь все больше сводится к простому выживанию и находится под угрозой уничтожения посредством геноцида с помощью ИИ, люди будут использовать любые возможные средства, лишь бы остаться в живых. Как подчеркивает транснациональная сеть «Интернационалистского манифеста», выпущенного движением «Народы хотят», было бы глупо ожидать от людей «пассивного ожидания», пока их будут убивать. Вооруженное сопротивление в Палестине — или, если уж на то пошло, в Курдистане или Украине — может использовать различные тактические методы выживания в борьбе за национальное освобождение, включая временную финансовую и логистическую поддержку со стороны Исламской Республики Иран или других государств. Наша критика кэмпизма следует не из пуританской моральной позиции, которая обходит стороной реальные противоречия реальной борьбы. Однако, когда война приводит к тому, что вопрос продолжения социальной борьбы стратегически — а не только тактически — отдается на откуп реакционным силам, такая вынужденная зависимость рискует исключить саму возможность освобождения, если зависимость от этих сил станет единственным политическим горизонтом. В отсутствие реальной интернационалистской поддержки борьба способна начаться с временной тактической опоры, которая со временем может перерасти в стратегическую и неотъемлемую часть политики. 

Понимание реальных противоречий реальной борьбы также требует внимания к тому, как само это чрезвычайное положение — израильская угроза — используется реакционными силами для оправдания, санкционирования и нормализации исключительного внесудебного насилия. Ключевой вопрос заключается не в том, чтобы релятивизировать понятие чрезвычайного положения, а в том, кто его объявляет, к каким политическим последствиям оно ведет и какие ответные меры могут создать прочный фронт против него. Асад ссылался на Израиль и «западные заговоры», чтобы оправдать подавление сирийской революции. Во время 12-дневной войны некоторые левые поддерживали Исламскую Республику Иран во имя противостояния якобы «большему злу» — в контексте чрезвычайного положения военного времени. Однако государство использовало этот же фактор чрезвычайности для беспрецедентной волны массовых депортаций афганских мигрантов, обвиняя их в «шпионаже в пользу Израиля». По данным ООН, более полумиллиона афганцев были депортированы из Ирана за шестнадцать дней после окончания израильской агрессии. 

От националистического кэмпизма к деколониальному 

Доминирующие сегодня формы кэмпизма возникают не столько из сохранившихся представлений времен холодной войны, сколько из внутренних противоречий самой солидарности между странами Юга, сформированных переплетением постколониального национализма с формирующимися геополитическими конфигурациями. 

Параллельно с распространением современных военных режимов усиливается националистический кэмпизм: политическая ориентация, которая систематически ставит форму нации — территориальную целостность, суверенную централизацию, национальную безопасность и позиционное влияние в международном порядке — выше содержательной составляющей государственности, то есть демократического представительства, социальных прав и коллективного самоопределения. Эта логика особенно ярко проявилась со времен сирийской войны, когда Исламская Республика Иран оправдывала свою интервенцию формулой: «Мы воюем в Сирии, чтобы нам не пришлось воевать в Тегеране», которая с тех пор кристаллизовалась как центральное идеологическое ядро ​​иранского дискурса в поддержку оси сопротивления. 

В рамках этой концепции постколониальный национальный суверен переосмысливается как ключевая фигура, опосредующая связь между внутренними логиками насильственной гомогенизации\ умиротворения и внешними логиками стратегического сближения государств в расширенном поле военной конкуренции. То, что когда-то считалось необходимым для развития антиколониальной борьбы — «национальное единство» — было переработано в доктрину «национальной безопасности», которая навязывала однородную, монолитную пространственно-временную структуру, бастион для защиты от империализма, представляемого как неразделимый лагерь. Эта национальная пространственно-временная структура подавляла множественность классовых, гендерных, расовых и экологических конфликтов, сводя их к единой темпоральности, к якобы постоянной чрезвычайной ситуации национального масштаба. Тем самым все было подчинено так называемой «первостепенной борьбе» нации с империализмом, которая обычно оправдывалась постоянным состоянием угрозы «национальной безопасности», будто бы предпосылкой для всего остального.

Стратегические союзы между странами Юга, сформированные в постколониальную эпоху и образовавшие «ось сопротивления», еще больше укрепили рациональность националистического кэмпизма. Бандунгская конференция 1955 года стала символическим поворотным моментом, когда оказалась нормализована эта логика союза Юг-Юг: радикальный, милитантный язык антиимпериалистической борьбы угнетенных народов был перекодирован в лексикон экономического и культурного сотрудничества между постколониальными государствами. Этот переход от антиимпериалистической милитантности к постколониальному государственному управлению заложил основу для сегодняшней трансформации многополярности из объективно-критической категории в нормативную. Поглощая революционные силы логикой конкурентного взаимодействия государств и, в конечном итоге, соперничеством между полюсами, она превратила горизонт освобождения в структуру геополитического менеджмента. 

Так называемый «дух Бандунга», несмотря на его неоспоримо вдохновляющую силу в продвижении антиколониальной борьбы и на сдерживающее воздействие во время холодной войны, все чаще используется в качестве идеологического топлива для современных кэмпистских гимнов многополярности — рассматриваемой как позитивная и самоочевидно эмансипаторная альтернатива однополярности под главенством США. В этой картине многополярность прославляется как «баланс сил» и «расширение автономии» для государств Глобального Юга. Критическое понимание многополярности, напротив, не указывает на нее как на решение проблемы, а говорит об углубляющемся кризисе гегемонии, который характеризуется перманентным кризисом, эскалирующей милитаризацией, фрагментацией суверенитетов и расширением зон военных действий. Именно некритический подход к наследию Бандунга со стороны таких авторов, как Виджай Прашад, и сведéние интернационализма к платформе сотрудничества незападных государств позволяют современным кэмпистским дискурсам представлять такие проекты, как империалистический проект Китая «Один пояс, один путь», следующим образом: «Начало новой уверенности или „нового настроения“ в странах Глобального Юга, связанное с тем, что странам Африки, Азии и Латинской Америки больше не нужно в прежней степени полагаться на институты Глобального Севера в вопросах финансирования и технологий». 

Этот вид кэмпизма — националистического или норматизирующего многополярность — тесно связан с другим современным явлением, которое мы могли бы назвать деколониальным кэмпизмом. Он переосмысливает империализм в культурологических терминах, отрывая это понятие от его историко-материальных основ и, следовательно, от конкретных условий жизни простых людей. Не сумев разорвать структурную зависимость от мирового рынка, некоторые постколониальные государства стремились компенсировать свою материальную производность от западной модернизации — свои скопированные военные аппараты, бюрократические институты и модели планирования развития — утверждая свою самобытную культурно-духовную идентичность с помощью обращения к культурной аутентичности, цивилизационной исключительности или религиозной уникальности. 

Деколониальный кэмпизм семантически раздувает понятие «империализма», превращая его в призрачную, постоянно меняющуюся угрозу, которую можно различить одновременно в проявлениях так называемой отсталости и развития: в неграмотности и наркомании, в университетском образовании; в распущенных волосах женщин, а также в ношении галстука — что было отчетливо видно в постреволюционном Иране в 1980-х годах. Сегодня в рамках такого деколониального кэмпизма восстание иранских женщин, движение «Женщина, жизнь, свобода», напрямую отождествляется с продуктом западного либерализма — и, следовательно, априори с выражением империализма. 

В этом культурном повороте такие фигуры, как Али Шариати с его призывом к «возвращению к себе», Джалал аль-Ахмад с концепцией «гарбзадеги» (вестернизации) и Сайид Кутб с его диагнозом «современная джахилия» (моральное и духовное невежество и банкротство современного общества), среди прочих, помогли сформулировать дискурс «культурного вторжения», «кризиса идентичности» и «духовного упадка», который — независимо от его аналитической адекватности в объяснении глобальных структур господства — был легко присвоен постколониальными государствами как универсальный знак. Этот подход произвольно использовался для стигматизации различий и подавления инакомыслия, даже когда эти же государства проводили неолиберальные реформы и принимали самые хищнические модели капитализма — явное противоречие, очевидное еще более сорока лет назад, когда Максин Молинье и Фред Холлидей заметили, что «антиимпериализм Хомейни или Хафиза аль-Асада» предлагает не освобождение от капитализма, а лишь «замену одной капиталистической власти на другую». 

К интернационализму конкретных универсалий 

По мере того, как война перемещается в центр воспроизводства глубоко расколотой капиталистической системы, все более очевидной становится историческая необходимость в строго антиимпериалистическом интернационализме. Под интернационализмом мы подразумеваем не абстрактную форму глобальной организации, стоящую над местной политикой и приостанавливающую феминистскую, экологическую, трудовую и квир-борьбу. Напротив, как показала ситуация в Палестине после 7 октября, интернационализм неизбежно опосредован конкретными формами борьбы, укорененными в местной политике; он может существовать только как конкретная универсальность, сотканная из этих ситуативных форм борьбы, а не навязанная им. 

Лагеря в университетах; борьба за разоружение и бойкот; контрлогистические сбои в транснациональных цепочках накопления капитала, которые позволяют Израилю совершать геноцид в Газе — от всеобщих забастовок и блокад портов в Италии до морских интервенций «Флотилии свободы» — осуществлялись не из абстрактной моральной позиции, не из смутной ​​гуманистической эмпатии. Они возникли из объективной общности судьбы каждой из этих битв с судьбой Палестины. «Мы не освобождаем Палестину, Палестина освобождает нас» — лозунг, скандируемый на улицах от Алжира до Италии, — точно отражает дух интернационализма как политической формы, которая синхронизирует и координирует разнородные виды освободительной борьбы на основе их общих оснований, созвучий и взаимной солидарности, не допуская при этом подчинения их особенностей якобы «высшей» антиимпериалистической цели. 

Солидарность с Палестиной значима для людей, потому что они легко понимают: геноцид, совершаемый Израилем в Газе, напрямую влияет на их собственную жизнь. Когда докеры в порту Равенны на севере Италии заблокировали погрузку оружия, предназначенного для порта Хайфа — конкретного узла в логистической цепочке геноцида, частично принадлежащего теперь индийской компании, — они сделали это не просто из абстрактного противостояния Израилю, а из отказа позволить мобилизовать свой труд ради геноцида и смириться с превращением своих рабочих мест в инфраструктуру войны. 

Сегодня отмена сионизма является одним из условий возможности освобождения всех угнетенных классов. Однако эта универсальность остается абстрактной, неэффективной и в конечном счете реакционной, если она оторвана от конкретных частных битв, посредством которых такая универсальность могла бы быть действительно реализована. Рассматривая оппозицию Израилю как главную битву и отводя всему остальному второстепенное место, кэмпизм подрывает саму основу антиимпериалистической борьбы. 

Принимая сторону одного из полюсов войны, кэмпизм вредит не только каждой отдельной освободительной борьбе, но и пониманию их взаимосвязи, которое является самой предпосылкой интернационализма. Поддерживая, например, Исламскую Республику Иран, кэмпизм маргинализирует не только феминистские, антиколониальные и эгалитарные реалии восстания «Женщина, жизнь, свобода», но и его потенциальные интернационалистские связи с другими движениями в регионе. Если возводить оппозицию западному империализму в ранг «первостепенного противоречия», то все остальные движения откладываются «на потом», на неопределенный срок. Таким образом, кэмпизм навязывает ложную синхронизацию: разнородные движения с различными горизонтами, неотложными задачами и ритмами объединяются в едином ритме военного времени. В противоположность этому, интернационализм утверждает иную политику времени, не управляемую националистическим предписанием «сначала национальная безопасность, потом все остальное». В ходе Двенадцатидневной войны иранские студенты, преподаватели, рабочие, феминистки и политические заключенные (включая курдских бойцов, приговоренных к смертной казни, Пахшан Азизи и Варише Мордаи) вместе с открыто интернационалистскими организациями в диаспоре, выдвинули контрсинхронизацию, связывающую лозунг "Женщина, Свобода, Жизнь" с Палестиной. Их настойчивое утверждение, что справедливость неделима, противостоит как циничной инструментализации Палестины со стороны Исламской Республики, так и кэмпистской логике, отделяющей антиимпериализм от борьбы с авторитаризмом внутри страны. 

Интернационализм, как концепция и как политическая форма, никогда не был «дополнением» к местным и национальным конфликтам, он всегда являлся неотъемлемой частью классовой политики как таковой, укорененной в социальности самого капитала как глобального по своей сути отношения, воспроизводящего себя через мировой рынок. Сегодня, когда мировой рынок реорганизуется по многополярным и логистическим линиям, кэмпизм, кажется, все больше выпадает из своего исторического времени. Задача, стоящая перед нами, состоит в том, чтобы обновить интернационализм, способный разорвать порочный круг войны, накопления и защитить пространства жизни — задача, которая может быть решена только посредством конкретной артикуляции разных видов борьбы, а не посредством абстрактной универсальности кэмпистских альянсов.

https://portolan-journal.org/?post=many-shades-of-campism-an-internationalist-critique

Перевод К. Медведева