Приход к власти Дональда Трампа в США ознаменовал начало нового времени в XXI веке — времени, когда, как в песне казахстанской рок-группы «Адаптация», безумцы будто бы тянут планету ко дну. Я даже не стану перечислять весь тот цирк бреда и безумия, который развернулся сразу после победы Трампа: достаточно вспомнить и нашумевший жест Илона Маска, который многие интерпретировали как приветственную «зигу» в адрес AfD; и вакханалию бесконечных боёв в Twitter (ныне X), превратившую площадку в арсенал взаимных истерик; и попытку навязать Украине капитуляцию — а именно так выглядит его план «мира», когда Трамп ради сохранения собственного имиджа диктует Зеленскому своё видение послевоенного устройства, намекая, что в случае отказа Украину ждёт «очень тяжёлая зима».

И всё это — на фоне очередных бомбёжек Харькова, Тернополя, где от недавнего удара погибло свыше двадцати человек, Киева; на фоне штурма Покровска, который уже унес немало жизней по обе стороны фронта.

Не менее лицемерными в этом конфликте выглядят и лидеры стран Европейского Союза. Я даже не буду подробно вспоминать премьер-министра Венгрии Виктора Орбана, который потребовал от ЕС «немедленно и безоговорочно» поддержать мирный план Дональда Трампа. Достаточно обратить внимание на заявления канцлера Германии Фридриха Мерца, который стремится найти себе место в новом политическом ландшафте, что следует из материала Deutsche Welle.

Мерц, как отмечает эксперт Немецкого общества внешней политики (DGAP) Штефан Мастер, хотел бы стать «ключевой фигурой», способной вести разговор с Трампом. Однако, по его мнению, Германия ослаблена отсутствием «отношений с Россией» — то есть каналов связи — и недостаточной силой в сфере безопасности и военного потенциала. Как подчёркивает эксперт DGAP, все три крупные европейские державы (Германия, Франция, Великобритания) сейчас «относительно слабы» и пытаются «в той или иной форме получить роль» в будущих переговорах.

Причин для подобного немало. Главная из них — стремление извлечь из войны как можно больше пользы для Европы, ведь именно украинская армия остаётся последним серьёзным щитом на случай, если диктатор России Владимир Путин решит двинуться дальше, на Запад. Я намеренно оставлю в стороне обсуждение такого сценария — не потому что, живя в Германии, я к нему не готов. Просто я не хочу делать категорических заявлений на этот счёт: я не являюсь ни государственным служащим, имеющим доступ к закрытой информации Кремля, ни прорицателем, чтобы уверенно говорить о намерениях российского руководства.

Военные и политические аналитики уповают на то, что появление подобных «мирных планов» происходит на фоне укрепления российских позиций на фронте, однако и здесь ситуация далеко не однозначна. Российские войска с февраля 2022 года оккупировали около 19% территории Украины, включая Крым и контролируемые с 2014 года территории ДНР и ЛНР. Основная часть этих земель была захвачена в первые недели вторжения. За весь прошедший год зона российского контроля увеличилась лишь на 0,5% украинской территории.

При нынешних темпах наступления российские вооружённые силы смогли бы полностью захватить Украину не ранее 2256 года — и ценой около 101 миллиона жертв, подсчитало издание Forbes.

К этому следует добавить, что в период самых ожесточённых боёв — в первые дни вторжения, когда утром 24 февраля российские силы начали атаку на Киев, а уже на третий день войны (26 февраля) ударные группы, по данным Meduza, понесли серьёзные потери, — масштабной централизованной военной помощи со стороны ЕС фактически ещё не было. Да, 28 февраля 2022 года Совет ЕС принял решение Council Decision 2022/338, впервые задействовав Европейский фонд мира (European Peace Facility, EPF) для поставки Украине летального вооружения, однако реальные поставки могли начаться лишь спустя некоторое время, в зависимости от логистики.

При этом в целом три крупных европейских державы — Франция, Германия и Великобритания — тратят на вооружённые поставки Украине очень небольшой процент своих военных бюджетов. Например, Германия с начала полномасштабной войны выделила военную помощь Киеву, эквивалентную примерно 0,1% её ВВП, что, по оценке исследовательского Института Киля, с макроэкономической точки зрения остаётся умеренным уровнем. Франция увеличила свой оборонный бюджет до 68,4 млрд €, но помощь Украине там составляет лишь около 0,7–0,8% этого бюджета. Траты на содержание армии, технику и собственную сферу обороны далеко превышают расходы на внешнюю военную помощь.

Бои за Киев и Харьков, схватки за Антоновский аэропорт и ожесточённое сопротивление под Черниговом, а также российские проблемы с обеспечением и большие потери уже в первые дни ясно показали, что блицкриг не состоялся и наступление не будет лёгким.

Но не будем о «радостном» — о горящих колоннах российской армии. Потому что и в самой Украине после начала войны обнажилось множество проблем, которые серьёзно снижают возможности для масштабного контрнаступления ЗСУ, не говоря уже о полной деоккупации. Страну потряс, например, недавний коррупционный скандал; до него проходили протесты в защиту независимости НАБУ. О принудительных практиках, нарушениях прав людей и громких историях о похищениях с последующей отправкой на фронт тоже сказано немало — и эти обсуждения неизбежно подрывают доверие общества к государственным институтам.

Мы стоим на распутье, одним из путей которого является остановка войны ценой утраты Украиной части своих территорий — возможно, надолго, если не навсегда. И даже такой исход не гарантирует устойчивого мира, учитывая, что внутренняя нестабильность России и цикличность её кризисов в будущем могут вновь привести к международной турбулентности.

Под оккупацией по-прежнему остаются почти все территории Донецкой и Луганской областей, а также значительные части Запорожской и Херсонской. Небольшие фрагменты Днепропетровской, Харьковской и Сумской областей также пережили временную оккупацию. За этими территориями скрываются не просто города и сёла — там остаются люди, в том числе те, для кого родным и повседневным языком был украинский.

В июне 2024 года в докладе правозащитной организации Human Rights Watch «Образование под оккупацией» подчёркивалось, что учебные заведения на территориях, находящихся под контролем России, подвергаются насильственной русификации. Российские власти принимают и продолжают принимать меры, направленные на искоренение украинского языка из образовательной среды. Русификации подвергаются и дети, депортированные из Украины в Россию — им навязывают новые образовательные программы, ценности и идентичность.

Интересно отметить, что и после обретения независимости Украина ещё долго оставалась в сфере сильного политического, экономического и, как следствие, культурного влияния России. Это отражалось, в частности, на медиапространстве: с 1995 по 2005 год доля русскоязычных изданий выросла с 45% до 55%, тогда как украиноязычных — сократилась с 50% до 32%.

В очередной раз мир вспоминает, что колониализм — это не просто система господства над «чужими» территориями. Это комплексная структура, через которую одни народы и группы навязывают свою власть другим, закрепляя экономическое, политическое и культурное неравенство. Колониализм проявляется не только в экспансии через захват земель, но и в институционализированной дискриминации, эксплуатации и подавлении идентичности тех, кого объявляют «чужими».

Дополняет эту картину и новость от 22 июня 2025 года: российское издание «Коммерсантъ» сообщило, что Министерство просвещения РФ исключило украинский язык из федеральной школьной программы. И это — несмотря на то, что после начала оккупации и массового перемещения людей число украинцев, проживающих в России, по понятным причинам увеличилось

После ожесточённых боёв, продолжительной блокады и последующей оккупации Мариуполя Россия начала системную русификацию города. Всё образование было переведено на русский язык; доступ к украинским онлайн-платформам блокируется, а родителей детей, продолжающих обучение по украинской программе, угрожают лишить родительских прав. Оккупационные власти следят за тем, чтобы все дети посещали школы с преподаванием по российским стандартам.

В российских учебниках Украина описывается как «неонацистское государство», а существование украинского языка фактически отрицается. Телевещание в городе ведётся исключительно на русском. Украиноязычные указатели и топонимы заменяются русскоязычными, жителей принуждают к получению российских паспортов, отказывая без них в базовых социальных услугах — пенсиях, медицинской помощи и административных процедурах.

Параллельно российские власти предпринимают шаги по изменению этнического состава города, массово переселяя в Мариуполь граждан России — очередное напоминание, что колониализм не знает простых категорий «коренной» и «приезжий»: «местные» сообщества подвергаются угнетению, если их социальный статус, язык, культура или экономика не совпадают с интересами господствующих элит.

Ситуация в Херсонской области ещё более драматична. По данным последней Всеукраинской переписи населения 2001 года, украинский язык указали родным 73,2% жителей области, русский — 24,9%. Во время российской оккупации Херсона уничтожалась украиноязычная литература, а в школах преподавание велось исключительно на русском языке.

В оккупированной части области с 1 сентября 2022 года обучение во всех школах проходит полностью на русском языке, при этом украинский изучается либо как предмет родного языка, либо как специализированный курс. После оккупации региона коллаборционист Кирилл Стремоусов заявил, что русский язык станет основным в делопроизводстве, общении и всех вопросах государственного значения. После аннексии российские власти также объявили о переименовании городов, улиц и площадей. По состоянию на 2023/24 учебный год преподавание во всех школах и классах на оккупированной территории Херсонской области велось исключительно на русском языке.

Такая же ситуация наблюдается и в оккупированных Россией районах Запорожской области. С начала учебного года 2023 года было отменено обязательное изучение украинского языка. Он сохранён лишь как предмет по выбору — для тех, кто заявит украинский своим родным языком, об этом сообщила представитель российской «администрации Запорожской области» Елена Шапурова. По данным российских СМИ, около 46% детей на оккупированной территории области выбрали изучение украинского как родного.

В Мелитополе оккупационные власти приняли решение вернуть советские топонимы улиц и площадей, ранее переименованных в честь украинских деятелей, которых они называют «нацистскими идеологами» (например, Ярослава Мудрого и Михаила Грушевского). Кроме того, по сообщению властей, «в связи с многочисленными обращениями граждан» было принято решение перенести памятник Тарасу Шевченко с Площади Победы в сквер у библиотеки имени Шевченко на улице Дружбы. На его месте планируется установить стелу «Мелитополь — город воинской славы».

После оккупации Бердянска Россия предпринимает меры для русификации населения и вытеснения украинского языка. В школах обучение осуществляется исключительно на русском языке, а украинские учебники и книги публично сжигались. Родителям, отказывающимся отдавать детей в школы с российской программой, угрожают тюремным заключением и «перевоспитанием». Предпринимателей заставляют менять украиноязычные вывески на русскоязычные, угрожая уголовной ответственностью за отказ.

Также оккупационные власти предпринимают шаги по изменению этнического состава Бердянска. В город заселяются россияне, которые занимают дома местных жителей, вынужденных покинуть город из-за оккупации. При этом некоторые продавцы на рынках продолжают говорить на украинском языке, утверждая, что другого языка просто не знают.

Не менее тяжёлыми оказываются и свидетельства людей, которые продолжают жить под российской оккупацией. Их истории дополняют сухие данные правозащитников, превращая абстрактные формулировки о «насильственной русификации» и «давлении на местное население» в реальные человеческие переживания.

Так, в материале Deutsche Welle Мария из Энергодара рассказывает, что с первыми же колоннами российских войск в город пришли обыски, тотальный контроль над соцсетями и преследование за любую проукраинскую позицию. Она вспоминает, что даже намёк на несогласие — слово, жест, лайк в сети — становился поводом для визита вооружённых людей. Её рассказ перекликается с историей Теодора из Мелитополя, который вспоминает, как в первые недели оккупации местные жители массово выходили на митинги с жёлто-синими флагами. Но протесты быстро сошли на нет: активистов задерживали, запугивали, кого-то — увозили без объяснений. По словам Теодора, оккупационные силы устраивают символические спектакли: вывешивают украинские флаги, чтобы через несколько часов демонстративно заменить их — как будто напоминая, кто теперь распоряжается городом. Параллельно усиливается контроль над бизнесом, а предпринимателям открыто угрожают, требуя лояльности.

Эти истории находят продолжение в интервью Rubryka, где семейная пара из Запорожской области описывает жизнь под постоянным давлением. Они говорят, что слышат выстрелы почти ежедневно, хотя сами российских позиций не видят — «они где-то на окраине». Каждый звук может быть сигналом опасности, и в такой атмосфере, признаются собеседники, говорить открыто становится невозможным: «если к тебе пришёл человек с автоматом, ты не скажешь правду». Их признания показывают, насколько глубоко страх проникает в повседневность — в разговоры на кухне, в переписку с близкими, в любое действие, которое может быть интерпретировано как нелояльность.

Оккупация становится тяжёлой не только политически, но и физически. В репортаже Euronews украинская женщина вспоминает, как вынуждена была рожать ребёнка через экстренное кесарево сечение. Выйти из дома было опасно, а связь и телефоны находились под постоянной проверкой. Она говорит, что каждую секунду переживала за свою жизнь и жизнь ещё не рождённого ребёнка — и это не исключительный случай, а очередное свидетельство того, что оккупация разрушает базовые человеческие условия безопасности.

Похожие свидетельства приводит и The Guardian, описывая массовые депортации украинцев, «искусственное переселение» россиян в оставленные дома и давление на тех, кто остаётся на оккупированных территориях. По словам журналистов, одних людей арестовывают без объяснений, других запугивают бесконечными «профилактическими беседами», а над теми, кто не признаёт оккупационную власть, нависает постоянная угроза расправы. Эти истории показывают, что речь идёт не просто о смене власти или административного контроля — это попытка сломать сопротивление и подчинить общество страхом.

В своём материале Русская служба BBC сообщала, что власти России выдвинули жителям захваченных украинских территорий жёсткое условие: до 10 сентября 2025 года либо покинуть эти районы, либо «урегулировать своё правовое положение». Под этой формулировкой фактически подразумевается необходимость получить российский паспорт. Иначе человек рискует оказаться вне закона — без базовых прав, доступа к социальной помощи, медицины и возможности легально работать.

Таким образом, выбор, предлагаемый гражданам Украины, носит сугубо формальный характер. Речь идёт не о добровольной интеграции, а о принуждении, замаскированном под бюрократическую процедуру. Паспорт становится не документом гражданской принадлежности, а инструментом давления: принять новую идентичность или лишиться права оставаться на собственной земле. В этом контексте «урегулирование статуса» превращается в политический и моральный ультиматум, последствия которого затрагивают не только правовое поле, но и судьбы сотен тысяч людей.

В более широком смысле такая практика укладывается в классическую логику колониализма, где контроль над территорией невозможен без контроля над людьми. Колониальная власть всегда стремится не просто занять пространство, но переписать идентичность, навязать новые правила принадлежности и вытеснить прежние формы жизни. Паспорт в этом случае становится аналогом колониального ярлыка — знаком лояльности, без которого человек объявляется «лишним» на собственной земле. История не раз показывала, что подобные механизмы не ведут ни к стабильности, ни к миру: они оставляют после себя травмы, сопротивление и долгую память о принуждении. И именно поэтому происходящее сегодня следует рассматривать не как частный правовой вопрос, а как очередное проявление колониальной политики, плохо замаскированной под язык закона и администрирования.

Такая логика не нова в истории украинской мысли: ещё в конце XIX века Иван Франко, поэт и социал‑демократический публицист, провозглашал мечту о свободной и обновлённой Украине, изображая в своей поэзии путь народа как освобождение от тяжёлого прошлого к будущему, которое может построить сам сам народ, а не власть извне.

«Мы должны научиться чувствовать себя украинцами — не галицкими или буковинскими украинцами, а украинцами без официальных границ», — писал он, подчёркивая, что нация рождается не из указов, а из сознания собственного достоинства и борьбы за свои права.

В сегодняшних условиях, когда жителям оккупированных территорий предлагают «урегулировать правовое положение» через изменение гражданства, звучит тот же вызов, с которым сталкивались украинцы прошлого: прощание с коллективной памятью ради выживания. И как когда‑то призывали революционеры, настоящая свобода — это не привилегия, которую можно получить «по бюрократической процедуре», а самостоятельное решение народа быть хозяином своей судьбы.

Украинский народ, несмотря на провозглашение независимости Украины в 1991 году, продолжает оставаться разделённым. Эта разобщённость стала особенно очевидной после оккупации ряда территорий страны. На протяжении десятилетий украинцы проживали не только в пределах своей республики, но и на территории соседней России, формируя одну из крупнейших диаспор. По переписи 2010 года в России насчитывалось почти 2 млн этнических украинцев, что делало их третьей по числу диаспорой после русских и татар.

Однако уже к 2021 году официальные данные Всероссийской переписи фиксируют резкое сокращение числа украинцев — до примерно 884 000 человек, более чем вдвое меньше, чем за десять лет ранее. На первый взгляд кажется парадоксальным: диаспора, некогда крупная и заметная, почти растворилась. Но причина здесь не только в естественной эмиграции. На протяжении тридцати лет происходили ассимиляция, демографические изменения и политические процессы, которые постепенно размывали этническую идентичность украинцев в России. Многие люди, родившиеся в русскоязычной среде или с частично смешанным происхождением, переставали указывать украинскую национальность в переписях, а молодое поколение нередко воспринимало себя как часть общего российского общества.

Война, начавшаяся в 2014 году на Донбассе, а затем разгоревшаяся полномасштабно в 2022 году, внесла новые драматические изменения. Миллионы людей с территории Украины оказались в России, включая тех, кто был вынужден бежать от боевых действий, а также мигрантов экономического характера. По оценкам экспертов, в период с 2014 по 2022 год число украинцев в России выросло примерно до 2,6–4,5 млн человек, если учитывать и беженцев, и трудовых мигрантов. При этом многие из них официально не фиксировались как постоянное население, что создаёт значительное расхождение между реальным числом украинцев и данными переписей.

Таким образом, история украинской диаспоры в России — это история растворения идентичности, переселений и вынужденных компромиссов. Одновременно она демонстрирует устойчивость культуры и национального сознания: даже при всех демографических и политических трудностях миллионы украинцев продолжают сохранять родной язык, традиции и память о своей земле. Эти процессы наглядно показывают, что этническая и национальная идентичность не определяется только цифрами статистики, но живёт в сознании людей, их семейной истории и ежедневной жизни.

Несмотря на все испытания, разлуку и давление, украинский народ сохраняет свою стойкость и самобытность. История показывает, что ни ассимиляция, ни война, ни вынужденная миграция не способны уничтожить культуру и дух нации. Каждый украинец, где бы он ни жил — дома или за границей, на временно оккупированных территориях или в диаспоре — хранит память о своей земле и своих корнях. И именно эта общая история, язык и традиции делают украинцев сильнее, сплачивая их и закаляя характер нации. Сегодня, как никогда, видно: будущее Украины и её народа создаётся не только на карте, но и в сознании и решимости каждого, кто продолжает верить, бороться и строить свою страну свободной и сильной.