Create post

Эльфрида Елинек. Ходить в школу — все равно что умирать

Timur Antipin 

Эльфрида Елинек (нем. Elfriede Jelinek) — австрийская романистка, поэт, лауреат Нобелевской премии 2004 года по литературе, а также ряда др. премий (Генриха Бёлля, (1986)., Г. Бюхнера (1998), Г. Гейне (2002), Ф. Кафки (2004)). Слава к Елинек пришла еще в 1983, когда вышел ее ставший едва ли не самым знаменитым роман "Пианистка", экранизированный в 2001 г. М. Ханеке. Двумя годами позднее, в 1985, на театральной сцене был поставлен "Бургтеатр" (Burgtheater), спектакль, в котором обыгрывались попытки Австрии распрощаться со своим национал-социалистическим прошлым. Тема австрийского нацистского прошлого впоследствии легла в основу ряда произведений Елинек и спровоцировала нападки на нее со стороны Австрийской партии свободы в 1995 г. и дальнейший авторский запрет на театральные постановки на территории Австрии.

Нижеприведенное эссе относится к периоду позднего творчества писательницы и было опубликовано в 2004 году.


Ходить в школу — все равно, что отправляться на смерть, но кто подозревает об этом? О смерти после не расскажешь. Но ведь и школу человек познает лишь тогда, когда она остается позади. И это именно то, что их объединяет. Никто даже не знает заранее, чем все закончится, да и закончится ли (по большей части, конечно, все заканчивается не так уж и плохо).

У меня было четкое представление о школе, поскольку в раннем возрасте я уже посещала детский сад при монастырской школе, и одно мне стало ясно наверняка: дальше будет только хуже. Моя душа дребезжала, скитаясь вместе с душами других, поскольку ее окружали неистовой опекой и возлагали на нее гораздо больше работы, нежели на тело. Между прочим, на последнее даже в гимнастических упражнениях было принято надевать телесные штаны до колена с той лишь целью, чтобы никто их не видел, а обозревал лишь душу, за которую шла борьба с дьяволом путем добротных трудов и жертв. Напоказ их носили с чистой душой, а также, в зависимости от толщины родительских кошельков, с тонкой или широкой перевязью, служившей наградой за послушность и успехи. Сегодня бывшие носительницы этих самых перевязей говорят мне, что подобная интерпретация злонамеренна. Говорят так, словно до сих пор горят желанием положить руку на грудь, где в глубине невидимо обитает величайшая преданность цели этого государства и его общепринятой религии. Разумеется, роль нужно играть, чего бы она ни стоила, ведь сегодня эти самые носительницы принадлежат к сословию лучших граждан: почти все стали академиками или женами академиков. Нет, я не принадлежу к их классу, а ведь это же было целью школы — чтобы человек стал кем-то значимым. В монастырской школе я училась мгновенно снимать и надевать маску благочестия на лицо, в зависимости от того, где эта самая маска должна была разорваться.

Что в школах повсеместно одинаково, так это то, что их необходимо выдержать, и монастырские школы не исключение. Молитва в них никогда не бывает лишней — нужно же уметь произвести впечатление в присутствии господа. На учителя смотрят прилежно и преданно, чтобы ей не пришла в голову мысль заглянуть под парту и, о господи, найти там тетрадь с Микки Маусом! Во время первого причастия на картину господа и матери его глядят пылко и со страстью. В школе запрещено все, и тетрадь с Микки не исключение. Во власти школы все проверять и подвергать дальнейшим экзаменам любого. Тяжелое испытание. Мне и по сей день невыносима сама мысль о том, что кто-то может концентрировать в своих руках столько власти, чтобы требовать какого-либо умения от другого, которое всегда так бесцеремонно вырывает человека из его привычной обстановки. Умение должно происходить из внутренних побуждений, но вместо этого его всегда кто-то подгоняет, торопит, для того, чтобы оно превратилось в состояние цели, ведь в этом и суть воспитания: важна лишь цель и ничего на пути к ней.

Пустые результаты, глубочайшее измельчание и никакого лучшего пути в дальнейшем; первое школьное время, вплоть до гимназии, — это всегда духовное усердие и всякое отсутствие вещей, даже с малейшим намеком на смех — все они были запрещены, несмотря на то, что бог желает, чтобы дети были радостными. Но эта радость — всего лишь предположение, не более, особенно для детей, которые страдали так же, как я. Лишь немногие вытерпели больше, прежде чем стали полноценной личностью. Добавьте сюда плохие семейные отношения: орущие родители и яростные противостояния в доме. Теперь, когда сложите все это воедино, отправьте своих детей со спокойной душой в монастырскую школу, чтобы они покончили с нормальной жизнью задолго до того, как научатся вставлять ключ, болтающийся на нашейной веревочке, в замочную скважину и отворят дверь (дверь в настоящий мир — прим.). И в отличие от растения в земле, ключ на шее ребенка не покоится, а неистово дребезжит, вновь и вновь позволяя входить и лицезреть ужасы и страхи.

Никто ведь не осознает, будучи еще ребенком, куда ему пойти, кроме дома, где его всегда шаг за шагом будут наставлять на путь истинный. Напоминает фильм ужасов, в котором все написанное сдается на проверку, а ребенка регулярно опрашивают на предмет изученного. Все это притязания людей, которым никто никогда бы не снял мерки, ведь они не влезут в ту одежду, которую себе пожелают (Anmaßung von Leuten, denen keiner je Maß nehmen würde).

Сегодня, мне кажется, дело обстоит иначе, но я не знаю наверняка. Сегодня дети, вероятно, посещают школы на добровольных началах. Для меня же все еще немыслим тот факт, что кто-то может захотеть добровольно пойти в школу. Она — противоположность жизни, и, что еще хуже, в ней можно забыть жизнь, поскольку ты обязан учиться. В ней любой юношеский порыв пресекается и мгновенно умирает, поскольку никогда больше не возникает снова.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author