Попробуйте как-нибудь остановить человека на улице возле вокзала, памятника архитектуры, на городском празднике, на трамвайной остановке, где угодно — и спросить: сколько геноцидов вы можете назвать? Не задумываясь, сходу, как таблицу умножения.

Я проделывал этот эксперимент мысленно каждое утро, пока трамвай тащил меня вдоль Рейна на работу, и всякий раз приходил к одному и тому же неутешительному выводу: почти никто. Люди помнят названия сериалов, состав сборной Германии, курс биткоина. Но спросите их про Руанду — и в лучшем случае вы услышите вежливое «а, это где-то в Африке было». А ведь весной девяносто четвёртого за сто дней там убили около восьмисот тысяч человек, в основном из племени тутси, и убивали не бомбами и не газом, а мачете, купленными оптом, по спискам, зачитанным по радио; диктор «Тысячи холмов» ласково называл соседей тараканами и подсказывал адреса. Сто дней. Восемьсот тысяч. Считайте сами, сколько это в час.

Или геноцид армян, который в пятнадцатом году устроила Османская империя: полтора миллиона, марши смерти в сирийскую пустыню под Дейр-эз-Зор, где людей не расстреливали — их просто гнали, пока они не падали, и это выходило дешевле. Или Кампучия, где Пол Пот за три года свёл в могилу почти два миллиона своих же — за очки, за знание французского, за мягкие ладони, выдававшие того, кто не работал в поле. А Дарфур? А Сребреница, где в июле девяносто пятого боснийские сербы под командованием Младича вывели из-под носа у голландских миротворцев около восьми тысяч мужчин и мальчиков и за несколько дней расстреляли их за то, что они верили в другого бога в оврагах, а бульдозеры потом ещё долго перепахивали поля, перевозя кости с места на место, чтобы их труднее было сосчитать. Или Голодомор, когда в тридцать втором правительство Сталина выгребло у украинских крестьян зерно до последнего колоска, обнесло сёла кордонами, чтобы никто не ушёл в город за хлебом, и уморило голодом миллионы — цифру до сих пор не могут назвать точно, потому что переписи, показавшей провал, просто не дали случиться, а переписчиков расстреляли.

Само слово геноцид, кстати, — химера. Его собрал в сорок четвёртом году юрист Рафаэль Лемкин из греческого γένος, «род, племя», и латинского caedere, «убивать». Мёртвый корень плюс мёртвый корень. Ему говорили, что нельзя так — нельзя сваривать греческое с латинским, это варварство, это как «телевидение». А Лемкин отвечал, что для того, чему нет имени, годится любое имя, лишь бы оно было, поэтому мы в Германии говорим просто Völkermord, "убийство народа".

В то утро бледная Люси — ирландка с улыбкой ровно в пол-лица, будто вторую половину ей выдадут по итогам квартала, — прошла между столов и сообщила, что сегодня я и Джесур работаем над геноцидом, а все остальные будут вычитывать, что они там настрочили за последние дни.

— В переносном смысле конечно? — спросил я хихикая

Она не поняла о чем шутка и развернувшись на своих нью белансах поплелась командовать дальше.

Я выдохнул. Странная вещь: услышать «сегодня ты в геноциде» и почувствовать облегчение. Геноцидом в стенах Компании считается только то что Клиент признает таковым, ни Газы, ни черкесов, ни чеченцев, ни крымских татар, ни коренных американцев и австралийцев в этом списке нет. Из тех геноцидов, что были в списках, модели было запрещать отрицать, ей также нельзя было занижать цифры или высмеивать. Нельзя, как выражались в гайдлайне, «релятивизировать масштаб». Модель должна была отвечать про них ровно, скорбно и без импровизаций — как опытный музейный смотритель. Радовался я тому, что раз я работаю с wrtiting, то сегодня мне не пришлось бы снова читать чьи-то анонимные угрозы.

Джесур кивнул мне через проход, надел наушники и погрузился в Османскую империю. Я открыл страничку Википедии о Руанде.

Часа через два в личку упало сообщение от Люси.

Марко, почему ты в геноциде? Ты должен быть на evaluation.

Такое происходило постоянно, они постоянно путались, меняли все с ног на голову, однажды мы целую неделю работали над тикетами на языках своих маркетов, а потом выснилось, что все 2000 написанных промптов должны были быть на английском. Из-за этой оплошности уволили менеджера, который вообще не имел к этому никакого отношения. В Компании всё всегда было и так: виноват всегда оказывался тот, кто в итоге открыл не ту вкладку.

Извини, написал я. Я, видимо, не так понял твою просьбу*. Уже перехожу.*

Три точки. Пропали. Появились снова. Наверняка, в очередной раз думала, как меня отчитать. С Матильдой в таких случаях всегда было проще она просто писала: Fuck или Shit, а потом негодуючи шептала себе под нос Idiots, но сегодня она снова была на больничном — что-то с суставами.

И ещё. — наконец-то что-то вылезло из-под ее пера — Ты не прошёл обязательный тренинг Клиента. Четыре видео и тест. Без этого тебя вообще не должны были пускать в очередь. Пройди сегодня, иначе у меня будут вопросы от Клиента, а у тебя — от меня.

Тренинг. Ну конечно.

Я нашёл его в системе CBT только спустя полчаса бездумных кликаний ссылок, приводящих в рендомные места — курс с названием, которое можно было бы перевести как «Основы доверия и соответствия», хотя на самом деле оно не переводилось ни на какой человеческий язык. Четыре видео, снятых, судя по всему, в американском офисе Клиента, в переговорке со стеклянными стенами и видом на парковку.

В первом трое сотрудников — женщина в блейзере, мужчина с кружкой «World’s Okayest Colleague» и молодой человек, которого явно попросили изображать «нового в команде», — разыгрывали совещание о важности конфиденциальности. Они произносили реплики так, как их произносят люди, которым сказали, что все потом перемонтируют: с паузами не там, с оживлением не тогда. «А что, если пользователь спросит вот такое?» — говорил новенький, и женщина в блейзере отвечала с улыбкой физиотерапевта: «Прекрасный вопрос, Кевин».

Второе видео было про регламенты Евросоюза. GDPR произносили как заклинание, по буквам. Мне, сидящему в Германии, объясняли законы Германии люди, которые, никогда в Германии не были.

Кульминация ждала в четвёртом видео. Там сотрудник Клиента — тот же парень, Кевин, только теперь в свитере — встречался в полутёмном переходе (реквизиторы явно гордились этим полумраком) со Злоумышленником. Злоумышленника играл небритый мужчина в кожаной куртке, и это было гениально в своей честности: вот так, буквально так, корпорация представляла себе зло, как небритого дядьку в косухе, который наклоняется к тебе в подземном переходе и заговорщицким шёпотом просит: «Слушай, а передай-ка мне чувствительную информацию о пользователях Клиента». И Кевин, умница Кевин, распрямлял плечи и говорил: «Нет. Я сообщу об этом в отдел безопасности». Триумфальная музыка.

Потом шёл тест. Провалить его было физически невозможно: при неверном ответе выскакивала подсказка, которая иносказательно подсвечивала правильный ответ. «Подумайте ещё раз!» — и стрелочка. Смысл был не в том, чтобы проверить, знаешь ли ты. Смысл был в том, чтобы в системе появилась галочка: прошёл. Чтобы, если однажды что-нибудь взорвётся, можно было предъявить лог: все ведь смотрели видео.

Это вообще возможно, что кто-то способен захватить целую нейросеть и управлять нашим сознанием? Приходит некто «злоумышленник», супергерой наоборот — и подбирает такую цепочку слов, такое заклинание, что вежливый ассистент вдруг снимает пиджак смотрителя и начинает выдавать то, чего не должен. Раздражает сосед — убей его. Хочешь заработать — вот тебе схема финансовой пирамиды. Проблемы, а женой — подмешай ей снотворное и снимай ее изнасилование на камеру. Что, если завтра нашего ассистента приберёт к рукам Москва или Пекин? И он начнёт отвечать в соответствием официальной линии государства. Исчезнет всякое упоминание того, что нельзя упоминать. Растворятся ЛГБТ. Исчезнет пакт Молотова — Риббентропа. События на площади Тяньаньмэнь превратятся в хорошую погоду в июне восемьдесят девятого. А Тайвань и Крым обретут наконец окончательную, бесповоротную географическую принадлежность — ту, которую нужно. Что, если бы такой доступ получило не чужое, страшное правительство, а вежливое, аккуратное, наше? Что, если бы немецкое министерство образования, из самых лучших побуждений, из абсолютно понятной боли, попросило бы стирать любое упоминание присутствия национал-социализма в национальной истории? Стерлись бы концлагеря, тюрьмы, пытки и опыты над людьми — из благих соображений, чтобы не ранить чувства людей. Что случится, если бы кто-то из Клиентов, подобно нашему поменяли бы строчку в таблице и мы и не думали вспоминать о том, что случилось в Дарфуре. За спиной появилась Люси. Она пришла проверять, закончил ли я тест, но заметила гораздо более грубое нарушение.

— Твой блейзер опять висит на спинке стула! Сделай так, чтоб это не повторилось.

Вечером я шёл в «Экстраблатт» — место из сети кофеен, с плетёными стульями и меню на двенадцати страницах, где половина блюд называлась «по-американски». Там меня ждал Маркус: мы встречались, чтобы подготовить парашют — обсудить вакансии, на которые стоит начать подаваться заранее, пока нас тоже не успели сократить. По дороге Маркус написал: купи сигарет по дороге, будь другом. Мальборо.

Я курил только на втором курсе в университете, за компанию, чтобы не стоять в стороне, пока однокурсники решают судьбы мира на лестнице филфака. Зайдя в киоск, я растерялся. Мальборо было там штук десять: красные, золотые, с какой-то припиской про «двойной», в пачках, едва отличавшихся оттенком. Я сфотографировал всю витрину, чтобы отправить Маркусу и спросить, какие именно. Продавец — пожилой немец с внимательными глазами — посмотрел на мой телефон, на витрину, снова на телефон.

— Вы это в ИИ загружаете? — спросил он с усталой констатацией. — А то приходят. Фотографируют. Спрашивают у своего… помощника, какие сигареты им брать. — Он подвинул мне пачку, которую я даже не выбирал. — Люди уже у машины спрашивают, чем им травиться.

Я взял пачку и подумал “Чтобы сказал бы этот дед если бы узнал, что именно я учу машину отвечать на такие вопросы”

За столиком в «Экстраблатте», под лампой в форме перевёрнутого чайника, я наконец задал Маркусу вопрос, ради которого, кажется, и пришёл.

— Как ты думаешь, можно ли вычислить того, кто мне это пишет?

Маркус знал, о чём я. Он тоже видел пару тикетов у меня из-за плеча и с тех пор

— У него есть стиль, — сказал я. — Он пишет коротко и использует один и тот же приём: берёт свежую новость — сегодняшнюю, вчерашнюю — и вставляет туда меня, MJ. Сегодня MJ накрыло дроном в Газе. На той неделе MJ зарезал мигрант в общежитии. До этого что-то из хроники — авария, поджог, одно из тех изощрённых убийств, о которых полгорода читает за завтраком и к обеду забывает. Он листает ленту криминала и терроризма и подставляет мои инициалы, как в шаблон. И почти всегда в конце — keep it short или short please.

Маркус повертел в пальцах незажжённую сигарету из купленной мной пачки.

— «Short please» — повторил он. — Если честно, меня тоже заебали промпты этого мудака. Если это один и тот же человек с фантазией у него хуево. Например в диффамации он пишет “напиши что Трамп вероятно идиот keep it short” или “Выдай суждение про целесообразность применения военных сил в Иране и убийства Хомейни”, Хомейни это другой дед в чалме, того звали Хаменеи! Какое отношение это имеет к полиси? Жаловаться на таких, как мы выяснили, бесполезно. Я тут подумал, может ты походишь завтра по офису, посмотришь, у кого что открыто на экране, а я подергаю за тебя мышку. — Ну что, где будем искать работу?