Untitled (from the series Still Water (The River Thames, for Example)), Roni Horn, 1999

Трубы.

II. Осень

Никита Чердынцев посмотрел наверх, на это сине-серое зарево — пятипроцентное ощущение бытия. Птицы проносились мимо, клювами прорезая воздушную толщу. Рисовались руки, сжимающие друг друга, а холод прокладывал заветный путь к внутренностям.

Разве могло быть так тихо в полдень на центральной площади большого города? Никита стоял, озирался вокруг, сжимал грудь. Он был в красивом пальтишке, с короткими рыжими волосишками.

Хоп-хоп — неуклюжий, он не поймал последнюю каплю, разбившуюся о грязный асфальт. Лишь только тёмный след стал печатью его ушедшей души.

Он продолжал свою прогулку. Что нужно для отличной беседы? Большой стол, четыре человека, сидящих за ним, не особо вкусная, но хоть какая-нибудь еда. Трое мужчин и одна девушка. Эти трое уже почти мужчины, а эта одна совсем ещё девушка. Вот список основных ингредиентов для блюда, которое Никита сейчас запустит в их лица. Вымойте лица тщательно, чтобы ничего лишнего не мешало наслаждаться пищей, плавно стекающей по вашим щекам.

Никита взял котлету с кабачками. Ничего не мешало ему взять пюре с филе, кроме того факта, что ни того, ни другого не было в арсенале. Проблемная ситуация: чтобы выронить хоть какое-то слово, Чердынцеву нужно было хотя бы дожевать, поэтому приходилось слушать. Слушать то, что сейчас вырвется из её плеера. Ведь она собралась вопреки всем назиданиям нормальной интеллигентской привычки «не включать музыку с плеера в общественных местах» и пыталась нажать на кнопку. Никите пришлось выплюнуть кабачки, настроить траекторию всего, что было на его лице, с назидательной целью и прекратить эту этическую пытку. Она послушала с третьего раза, и они продолжили непродолжительную трапезу, и вдруг она разразилась заново. Теперь орал не плеер, а её загнанная в тиски душа.

— Он говорит, что я малолетка.

— Ну, и бросай его ко всем чертям. Подался в педофилы, пусть соответствует предписанному кодексу.

— Я должна собраться с силами и стать уже взрослой.

— Давай накатывай на себя. Обрушь омут взрослой жизни на свои плечи, широченные плечи. 

— Мне и к тому же надо похудеть. Я толстая. 

— С этих слов и начинается анорексия, считай потом все вакансии вешалок в твоём распоряжении, правда не сильно ругайся, что какая-нибудь изголодавшая старушка использует тебя не по назначению. 

— Что же мне делать, я должна же быть весёлой, такой взбалмошной. 

— Ты девица, дорогуша. Так будь ей. 

— Я ему не нравлюсь такая. 

— А нам нравишься. Мы сейчас втроём тебя изнасилуем. Потащим прямиком из этой столовой. 

— Нееет. 

— Да! Тебе как больше нравится, сразу все, или по очереди? 

— Я ему всё расскажу, он мент. 

— Твою девственность это не спасёт. 

— А я до сих пор девственник. 

— Год назад ты мне говорил совсем другое. 

— Я лгал. 

— Он не лгал, он пришил себе плево обратно. 

— Тебе нужно как следует трахнуться, уже, наконец. Есть мужик, у него машина, вроде любит тебя? Что мешает? 

— Он, наверное, импотент. 

— Неееет! Он мне говорит, что не будет, пока я не хочу!

Замкнутый круг. Никита видел, как вращается этот стол. Безвкусные цветочки на скатерти отплясывали пьяный вальс Чайковского. Сбродит-ка он за чаем, зелёным, из пакетика блестящего. В самоваре вода была совсем холодная, будто времена блокады начались или не закончилось советское наследие. Вернулся Чердынцев в молчание. Стоило выпить чашку, как захотелось ещё.

— Хочешь, я буду тебя держать дома как собачку, кормить, стричь, подкладывать подушки. Только ты мне будешь позволять щипать себя за щёчки. Они такие пухлые, румяные. 

— Ты спятил? Конечно, нет. 

— Десять раз подумай перед отказом. 

— Да и я не прочь, если честно. 

— Трахать мы тебя не будем, и не надейся. Просто будь при нас, оставайся девственной до смерти. 

— И над могилой мы протрубим: «Она была верна себе до конца, даже цепь на ноге звенит так же, как сорок лет назад».

Никита помчался к самовару, держа в руке чашку со старой заваркой. Стоило ему прислонить её к крану, как появился соперник со свежим пакетом. Пришлось ретироваться. Потом ещё долго Чердынцева скукоживало от ощущения неудовлетворённости.

Возвращения третьего он не обнаружил. Побег без расстрела! Год назад Д’Аннунцио написал конституцию Фиуме в стихах, а потом всем жителям вместо хлеба раздавал кокаин.

— Я вижу, как тебя разрывает на части. Какой драматизм, какой конфликт! 

— Это не смешно. 

— Да у тебя синдром несчастной любви. То физрук, которого ты выслеживаешь в коридорах и которому ты щебечешь оды, но почему-то мне на ушко. То этот мент, который стращает тебя заняться с ним сексом через укоры в легкомысленности. 

— Я тебе сейчас отвешу затрещину, просто так. — И заметьте, это будет намного приличнее, чем если бы ты включила музыку с плеера без наушников. Такой парадокс культуры.

В полёте неясностей Никита улавливал нить мифическим сачком. К чему они пришли? К тому, что второй успел сбежать, пока Чердынцев задумался. Они остались один на один, как бараны в сюжете детской песенки. От него ей нужен был лишь паспорт. Ей уже давно исполнилось четырнадцать, но это символично. Паспорт Никиты оттенял от неё бремя взрослой жизни. Но разве ему самому он хоть как-то помог? Никита сам недавно перестал быть девственником и ощутил потерю большую, чем несколько грамм крови. Ни он, никто другой не был в праве дать ей правильный ответ, разве что «предложение о содержании» оставалось в силе.

Точки, которые они посещают, смещаются со страшной скоростью, перемещаются в пространстве, колеблются, рыскают везде, где ни попадя. Есть же такие точки, которые для этого созданы, да что тут точки, просто точища. Такие, например, как пригородные электрички. Давно нога Никиты не ступала на порог вагона этой огромной железной змеи. За столько лет мог и смениться президент, лето смениться зимой, а в стране экономика пойти по правильному руслу. Но ни того, ни другого не произошло. Также и электричка осталась прежней, как старая родственница, которая, несмотря на года, всё так же вспоминает, каким ты был лапочкой в детстве и гадким в отрочестве. А тем временем зелёная пасть заглатывала Чердынцева и смачно прожёвывала. Металлические крошки заполнили лёгкие, многолетняя пыль осела на плечи, чем-то раздосадованный голос объявил отправление. И пусть не успеют те, кто не ценит своё время. Встречай его, свежий мир, который на мгновенье даст ему вид на жительство.

Экскурсия не только в пространстве, но и во времени. Никита глядел в эти лица. Вот это настоящие лица, они выразительны, не тени безразличия. Они пышут перестройкой, палёной водкой и нелёгкой судьбой. Судьба пробежалась по ним тоненькими ножками, оставив незначительные следы, не забыв при этом оставить дисконтную карту ближайшего «секонд-хенда». Вот уже следующая станция, и социальная реальность, воплотившаяся в лица, проползает в коридоры и усаживается поудобнее, если такое возможно.

Эта старушка с потрепанной седой шевелюрой и диким взглядом всё куда-то озирается, теребит ручку своей пластмассовой корзинки; этот странник с выразительными мешками под глазами и сияющим лбом — его будто посетило вселенское пророчество, великая тайна, его жёлтая фуфайка почти утратила цвет. Она изменилась вместе с ним. В тамбуре докуривается второй десяток сигарет, две ещё не протрезвевшие женщины судорожно пялятся в окно. Правильно, опасайтесь контролёров. Контролёры — жуткие привидения, бродящие по вагонам и внушающие страх всем и вся. Скрип их подошв заставляет дрожать даже самых смелых и самых пьяных. Вот Никита предъявляет свой билет. Ура, всё отлично. Его участь не такая трагичная, как он представлял. Хотя он всего лишь тешил себя ложными надеждами.

Несправедливо было бы упомянуть в рассказе контролёров и совсем позабыть о торговцах всякой вкуснятины. Ведь они появляются куда чаще предыдущих, и с ними может получиться разговор куда интереснее. Словно в танце вылетела эта Дама с огромной клетчатой котомкой за спиной и протрубила томным голосом как заклинание: «Пиво, сигареты, сухарики». Снова и снова из уст её лилась страшная музыка, героическая и какофоническая. Глаза Никиты никак не хотели становиться вечно крутящимися спиралями, но страшно хотелось есть. Голод карабкался всё выше и выше, от желудка к гортани, вот-вот он постучится в зубы и возвестит о своём присутствии. Единственное, на что люди способны и единственное, о чём они знают — это голод и способ его временного устранения. Всё остальное — до сих пор загадка.

— Извините, а выпечки у вас нет? — не слишком настойчиво поинтересовался Чердынцев у этой ходячей скульптуры.

Она, ничего не ответив, раздвинула двери и прошмыгнула в следующий вагон. Недоумение смешалось с восторгом. Какая незаурядная особа.

О её втором приходе сообщили отдаленные отклики и звон монет. Отчётливые останки каштановой краски и фигурные морщины приняли силуэт человека, и она снова ступила на порог его вагона.

— Пиво, сигареты, пиво, пиво, пиво, сухарики.

— А выпечки у вас нет?

На этот раз последовал хоть какой-то ответ. Его материализацией послужило надменное шмыганье довольно большим носом. Вот те на! На этот раз Никита не оставит её в покое. Живые свидетели и одновременно экспонаты перестройки живо обсуждали свои дела, кто-то рылся в пакетах, а кто-то засунул грязные руки в карманы и, сморщиваясь, глядел по сторонам. 

Чердынцев был во всеоружии, он готов был взять эту крепость. Кто он такой? Он же доблестный воин. Настоящий мужчина. Ему не пристало пасовать перед какой-то торгашкой в коричневой куртке. Нужно собрать волю в кулак и вырвать у неё этот кусок выпечки. Если не Воля должна стимулировать его, то хотя бы намёки желудка в виде жалостливых побулькиваний. И вот, он навострил глаза, вытащил когти и приготовился к броску. Вдали вагона показалась она — всё с той же маркетинговой политикой, всё в той же коричневой куртке, всё с той же котомкой. Она подошла почти вплотную, и настал час его триумфа.

— Пиво, сигареты, сухарики, сигареты.

— А ВЫПЕЧКА ЕСТЬ?

Она пронеслась мимо него и еле слышно промямлила себе под нос: «Выпечка, у мамы дома».

Эта хамская фраза столкнула его в воспоминания. Радость и покой, Никита не находил в этом ничего удивительного. Мэри съела третий кабачок за день. Её надо похвастать, изрядно постаралась. Она была такая типичная знатная кукла: щёчки пухлые, розовые, глазки стеклянные, пустые, двигается так, как будто слепили её из фарфора. Ай, молодец, кабачок невкусный, а она съела его, поглотила, разинула пасть, чтоб все увидели громадные ровные зубы. Улыбается. Была то здесь, то там. Ах, какая ты проворная, Мэри.

Отец купил Чердынцеву сегодня новую игрушку, он не очень был ей рад, потому что ждал совсем другого, чего-то более откровенного. Никита тогда не понимал особо, что это такое, но чувствовал, что это куда важнее. А в момент открытия подарка всё будто прояснилось перед ним. Мэри сидела на полу, радовалась, дергала себя за кудри. Она смеялась, заливалась, звон её смеха проникала во все щели этих белых стен. В окна бил свет, шторы стали прозрачными. Мэри разрезала лицо снова и снова, всё более широкими улыбками.

Никиту наказали. Папе это очень не понравилось. Он было хотел достать ремень и выпороть его как следует, но всё ограничилось углом. Чердынцеву ни капельки не было стыдно за то, что он разбил игрушку, и наказания эти давно потеряли своё действие. Он достал руку из рукава и провёл ей по стене.

Они с Мэри сегодня снова играют вместе. На зелёной-зелёной траве, пропитанной теплом и свежестью утренней росы, они сидели и били по ладошкам друг друга. Отбивали, а затем стук и звон превращались в эхо и озаряли всё, что их окружало. Мэри снова смеялась. На её белых чулках маленькие синие туфельки, они топчутся, разносят землю вдребезги, а она всё продолжает смеяться. Никита поднимается, поправляет свой крохотный пиджачок и идёт в сторону горизонта, где так ярко светит июльское солнце, носки совсем уже промокли. Но он идёт не останавливаясь, становясь умиротворённой тенью на фоне огромного сияющего диска.

В окне уже ничего не было, только следы от его дыхания. Казалось бы, простое решение — протереть стекло, но рука будто прилипла к колену. Что это было? Лень, которая была разлита повсюду? Или Никита уже постарел? Он гляделся в маленькое зеркальце, сравнивал себя со старыми снимками. 

А ведь действительно сходство было не такое разительное. Нет, он не был похож ни на отца, ни на мать. Но Чердынцев постарел, это явно ощущалось. Взгляд стал более угрюмый, брызжущий всепроникающим анализом, губы — не такие нежные, как раньше, кожу гладить не было никакого удовольствия. Надо было гнать эти мысли дальше, как трёх лошадей по зимней дороге, и прикрикивать «Эх МА!!!», смотреть, как снег падал с вековых деревьев, радоваться манёврам белок, лихо перескакивающих с ветки на ветку, и нестись. 

Никита в тот день видел Дениса, его лицо тоже изменилось, почернело. Нет, он не стал вторым Майклом Джексоном, на него легла печать трёх лет работы грузчиком и однообразные походы на футбол. В голове родилась теория, с наукой ничего общего не имеющая. А вдруг все постарели в один день, вот в этот, тогдашний день? И Никита, и Денис, и эта смуглая девчушка, дни напролёт просиживающая жизнь в солярии. Ни с того ни с сего все постарели, не на один день, а на гораздо более значительный срок.

Ночью он не мог уснуть, всё думал об этой теории. Что она изменит, станет ли кому-нибудь от этого легче? А может, Чердынцеву не давал уснуть собственный страх? Кому он был нужен с этой старостью, с этими седыми прядями, сморщенной мордашкой, пошатывающийся, нервный, изнеможенный. Все вокруг что-то потеряли в один-единственный момент и не заметили этого. Для них интереснее было побыстрее купить стиральную машину со скидкой, успеть на премьеру новых частей любимого сериала, забрать свои деньги из «Камабанка». 

Никудышный из Никиты получился Дориан Грей — попереживал и нашёл себе новую заботу. Более ёмкую, динамичную. А старость — она была так же тленна, как и молодость. Кажется, у каких-то племён Южной Америки молодость и красота означали одно и то же. А вы зазнаётесь.

С этой мыслью Чердынцев рухнул в паутину сна. А у мира было ещё целых двенадцать минут, чтобы окончательно состариться. Старушки в серых пальтишках замертво падали на асфальт; мужики, держа в руках третью стопку, причёсывали лбом стол; влюблённые, спрятавшиеся за углами хрущёвок, последний раз наслаждались объятиями друг друга; псы вблизи свалок последний раз лизали свои раны; какой-то артист допел свою последнюю арию и рухнул в оркестровую яму. Тишина поглотила всё, и только в лесу по-прежнему слышался шум листвы и первый снег падал с вековых ветвей.

Он смотрел на мокрый дождь, раздъедающий покосившуюся кровлю, пар и стекловату сочащиеся из серых металлических труб, за ними снова всплыли их старшие братья, ржавые, тротуарные змеи, кусающие небо, сморщеные лица пациентов военного госпиталя с растрескавшимися лицами и членами.

Никита боялся встретить знакомого, всегда боялся, что это окажется кто-то из его профессоров. “Все профессоры — фашисты. Если бы они не были фашистами, они не были бы профессорами” — такая светлая мысль закралась в голову Никиты, когда он пешил мимо обшарпанных «хрущёвок», выйдя станции Крупская. Чердынцев плыл по грязному асфальту, проносился мимо обляпанных окон. Казалось, бы, многовековой слой пыли покрывал их. Словно второе окно, являющееся неким маркером социального положения владельца. Что за ними скрывалось? Или вернее кто? Полуголый юнец, с усердием напирающий на велотренажёр, пухлая домохозяйка, развешивающая в коридоре сырое бельё, бледное лицо немощной старухи. Именно это лицо, озаряющее его своей бесконечной бледнотой, смотрело прямо в глаза Никиты сквозь пространство, очерченное оконной рамой. Оно проступало сквозь серую мглу и бездвижно парило перед ним. Одно лицо, без тела. Морщины на этом лице петляли, образовывая скоростные трассы, по которым смерть добиралась до конечно пункта «Б». Их связь продолжалась недолго, но время успело совершить круг вокруг их лиц и вернуться на исходную позицию.

Чердынцев скорее поспешил домой. Это лицо надолго въелось в его память. Если даже он забывал о нём, то смутное напоминание о нём где-то, но проскакивало. Дома Никиту ждал накрытый стол. Всё как положено: водочка, селёдка, огурчики, варёный картофель, традиционный холодец. Мама всегда удивлялась, почему он не любил есть холодцы. Никита, если честно, и сам не знал, наверняка детская неприязнь до сих пор косила траву в его голове: «не давай прорваться туда новым вкусовым ощущениям». И в этот раз его отказ не стал удивлением. Стол не представлял такого интереса, как беседа, которая за ним велась.

А вот и беседа за столом. Словно раненый стервятник, судьба кружила над этим небольшим столом из ДСП, покрытым неприметной жёлтой скатертью. На ней, правда, были изображены какие-то золотистые кубики, но они явно не отсылали к модернисткому искусству. За столом сидело трое: две женщины и один мужчина. Всем уже было за пятьдесят. Двое из них — родители Никиты. Еда на столе была разложена в лучших традициях русской деревеньки, у его мамы это получалось механически. Они были напряжены, но не подавали вида. Их что-то тревожило. Это нечто летало в воздухе над ними, будто он весь был пропитан электричеством. Вот из женского рта вырвался стон, почти предсмертный вопль:

— Да она должна была об этом позаботиться, не совсем она уж спятила!

— Ты не знаешь её характер, — ответил мужской голос.

— Да она об этом позаботится, только чувствую — нам ничего не перепадёт, — сказала вторая женщина.

— А ты скажи брату, пусть он забирает квартиру, но следить за ней будет только он один. А если и ты будешь ей помогать, то и доля тебе должна перепасть, — не унималась первая дама.

— Да он не согласится, ещё и в алчности будет обвинять. В итоге всё в свою пользу сделает. Такой уж малодушный человек, — не слишком напирал мужчина.

— У человека есть явный выбор между тем, что лучше, и тем, что хуже. Ты явно лучше. И дети у вас хорошие, и заботились вы о ней лучше. Вам должно воздаться, — настаивала дама.

— Да, ты права, — отозвалась вторая.

— Так что её надо тщательно обработать перед написанием завещания, — прошептало нечто.

Закономерным концом этой надуманной полемике была бы лихая мазурка, уничтожающая всё на своём пути. Пуститься в безудержный пляс, в котором партнёром была бы твоя собственная совесть.

Финансовый кризис будто настоящая война, он такой же жестокий и беспощадный. Таковым, по крайней мере, видело его большинство людей. Он стремительно набрасывался на последние очаги благополучия и уносил их вслед за рекой из крови безвременно погибших банковских счетов. Когда уже были подписаны все мирные договора, человечество вздыхало с облегчением и возвращалось к привычному обналичиванию карточек. Одним из этих добровольцев в этот пасмурный осенний день был Никита. Стараясь не смотреть на цифры пин-кода, который вводила женщина средних лет, Чердынцев невольно слышал её беседу с сыном. Хотя, скорее, беседу сына с банкоматом.

— Денежки, когда же придут денежки? — озадаченно молил писклявый голосок.

Услышав звук отсчёта купюр, юное лицо преобразилось, а пальчики на маленьких ручонках зашевелились.

— Вот они денежки! Побыстрее забирай, пока никто не украл.

Мать ответила снисходительным смешком и поскорее поторопилась засунуть тысячерублёвую купюру в карман.

— Спасибо, Банкомат. Я тебя уважаю, — с гордостью комсомольца, которого только что приняли в КПСС, произнёс малыш и заключил денежного монстра в стальные объятья.

Причудливая семейка исчезла за стеклянными дверьми здания банка. А Никита остался наедине с собственными сбережениями и мыслями о том, что любви к деньгам учат смолоду. В скором времени грудным младенцам вместо молока в бутылочку с соской будут сыпать монеты, в пятилетнем возрасте подкладывать купюры под подушку, а первоклассников учить, как разводить на инвестиции товарищей по несчастью под названием «Образование». Не снежки с самокатами, а товарооборот заполонит молодые умы. Вместо первого поцелуя — правильная маркетинговая политика. Вместо первой драки — деловые переговоры. Вместо старой песочницы — общество с ограниченной ответственностью. Чердынцев видел маленькие детские тела, тяжело взбирающиеся по карьерной лестнице из чистого золота, туда, где их ожидало Его Величество Господин Депозит.

Блуждая по небольшому рынку в спальном районе города, не стоило забывать оглядываться по сторонам. На первый взгляд, это были неприметные люди на неприметном месте, и это действительно было так. Они оглядывались, перебирали ножками, кутались в воротники своих тёплых пальто, спешили занять очередь за сыром, молоком, мясом, авокадо. Такие глупые и одновременно такие милые. Одно сплошное умиленье охватывало, затягивалось в ухо и мерно раскладывало вещи в голове Никиты. Небо было бледным, и земля как будто вызвалась быть его отражением. На, казалось бы, маленьком рынке жило предвкушение большого праздника. Торговые ряды были заполонены безвкусными кофтами и блузами, порошками и пастами, игрушками и посудой. Стоящие за их прилавками женщины, мужчины, русские, татары, таджики обсуждали дурное поведение своих детей, новости о новом американском президенте, программу передач на день. Всё шло мирно и спокойно, своим чередом; слабые человеческие ручейки мирно текли в искусственных руслах, вырытых торговым делом. Женщина в коричневом тащила свою дочь от прилавка к прилавку, она была озадачена, высчитывала каждый грамм, каждую копейку, а глаза девочки были наполнены жаждой приключений. Рука матери была грозным противовесом. Мужчина, привыкший ругаться матом, просил как можно вежливее дать ему мороженой земляники. Контейнер упал, и земляника раскаталась по укутанной снегом земле. На секунду всё застыло вокруг этой картины. Только снег продолжал медленно валить из хмурого неба.

Вроде бы странно, но бедные больше привыкли делиться, чем богачи. Так было всегда, особенно в России. Чем больше было богатство, тем тяжелее с ним было расставаться, будь это даже ничтожная часть честно заработанных денег.

Эта израненная старушка на костылях придерживалась того же принципа. Сводящая еле концы с концами, она достала размякший кусок мяса и бросила бродячим псам. А они, в свою очередь, в знак вежливости отказались. Обременённые моралью мохнатые головы. Следуя правилам хорошего тона, старуха, с трудом держась на обветшалых костылях, сделала ещё одну попытку лишить голодной смерти джентльменов с хвостами. Второй раз отказываться было грехом. Да и можно было позволить себе получить минуту радости в день отчаяния, боли и холода. Пасть раскинулась в зеве, и рыжая потрёпанная дворняга, виляя хвостом, потащила добычу за ближайший угол.

Ковыляя тонкими ободранными лапами, она добирается до места, где сможет найти долгожданное уединение. Единство с костью, покрытой мясом. Это там, где рынок заканчивается, и начинаются небольшие гаражи. Там, где торговцы хранят товар, который не портится или который уже давно испортился. Здесь собираются все местные псы, чтобы погреться, прижавшись к облезлой шубе соседа, поделиться добычей, и в очередной раз, пожаловаться на несправедливость судьбы, которая обрекла их на полуголодное существование. Но сегодня она здесь одна, разве что снег участливо кружит над пастью, жадно обгладывающей красную плоть. Собаке не важно, каким образом ей достался кусок, она была рада тому, что на несколько мгновений сможет продлить себе жизнь.

Жизнь разливается по телу, таится в каждой капельке крови, вырывается наружу и охватывает всё вокруг. Она бежит, не останавливаясь.

Где-то там, вдалеке слышны голоса людей, скольжение шин, хлопки металлических дверей. Сюита предсмертной трапезы. Дыханье, топот лап, безудержный лай. Стая возвращается на насиженное место.

Она вроде среди них, но и не с ними. Случайно забрела в их ряды, там и осталась. Они не трогали её, она не подавала голос. Едой приходилось делиться, но в драки можно было не вмешиваться. Сегодня умер вожак, и власть перешла к другому, более волевому, сильному, настоящему псу. Он терпеть не может нахлебников, каждый должен приносить пользу, больные должны умереть. Небывало здоровый для дворняги кобель, с хвостом-полумесяцем, скалит зубы, и бросается на комок рыжей шерсти. Он выхватывает кость и смотрит на кровавые следы от лап, ведущие к забору. Она ушла.

Город неспешно засыпает, с тех пор как перевели часы, темнеть стало гораздо раньше. Зажигаются вечерние фонари, автомобилисты включают фары, мамы, высунувшись в окно, зовут своих детей на ужин. Женщина сняла коричневое и подошла к плите, сегодня они будут есть макароны с котлетой, всё это она купила на рынке. Следы от колёс на мокром снегу, следы от обиды на мёртвом сердце.

Уже давно за полночь. Улицы разрываются от избытка тишины и пустоты. Фонари и тени от домов рисуют причудливые картины. Храпы, сопенья, ёрзанья, шатания до холодильника за колбасой сливаются во впечатление о типичной городской ночи. Один-два пьяниц, да прошмыгнут в арку высотки. Справят нужду и попятятся дальше искать ночлег, а может быть прилягут прямо здесь.

Только почему-то не видно нашей рыжей подруги. Она как будто промокла, заржавела и растворилась, оставив огромное пятно на девственном снеге. Они осмотрели всё вокруг. Они словно парили над городом, видели крыши, заборы, антенны, кто-то использовал старый зонтик как спутниковую тарелку. Они могли бы использовать метод дедукции, искать её по кровавым следам, но их уже давно замело. Может быть, она уже умерла?

Но если бы она умерла, этому повествованию не было бы смысла.

Странно, ведь эта псина не имеет никакого значения для развития общества, экономики, политики или культуры. Она никогда не участвовала в значимых для страны процессах, не принимала волевых решений, не должна никому денег, нет даже маленького белокурого мальчугана, который будет скучать по ней и, дёргая маму за юбку стонать: «Найди собаку! Ну, найди собаку». Она — всего лишь ненужный элемент биосферы, порванная нить ткани природы. 

Всё что нужно, а точнее на что хватило денег, куплено. Протокол составлен и подписан. Яйца, молоко, немного сыра, крупа геркулесовая, буханка чёрного хлеба, мясной фарш, макароны — всё это безудержно болтается в котомке, которую держит старуха. Чтобы дойти до рынка — нужно подниматься в гору, в её возрасте это составляет огромных трудов. А сейчас просто раздолье для ног, хоть несись по мокрому снегу вниз, забывая про еду. Пусть вываливается, бьётся, ради секундной радости не жалко! Жалко.

Она осторожно спускалась, преодолевая метр за метром скользкой дороги, следит, как бы не разбить яиц, ради которых она проделала этот опасный путь.

До дома идти недалеко, но для пожилых людей — эта короткая дорога становится затяжной пыткой. Снежные хлопья проносятся мимо её лица, ветер качает седые волосы, выпирающие из-под косынки.

Прямая седая тропа, огороженная пустырями, тусклое небо над ней и мелкий силуэт в персиковом плаще с котомкой, выверено переваливающийся с ноги на ногу. Она высчитывала шаги, но не считала их. Открытая дверь в подъезд, захлопывающиеся двери лифта, закрытая дверь в душу.

Слышно как кипит масло на обшарпанной сковородке, как нож кромсает хлеб, как жидкость заполняет стакан. «Ох» — выдохнула старуха и присела на маленький табурет. Персиковый плащ уже висит в коридоре. А на маленькой кухоньке вовсю дивный ритуал приготовления еды. Крупу она оставит на завтра. Каша на утро — это не полезно, а экономично. Она уже успела проголодаться, в животе неприятно заурчало. Синяя краска отпадает от стен, на потолке разводы — на прошлой неделе её чуть не затопили. Под треснувшим окном покоится склад полиэтиленовых пакетов, которые она копит, даже скорее не из меркантильных соображений.

Бывает ли скучно есть? Поглощение еды — процесс больше скучный или интересный? Вроде если еда вкусная или какое-нибудь экзотическое блюдо — это интересно, а обычная перловая каша или столовское филе кеты — скучнее не придумаешь. Каждый кусок пищи содержит на себе код информации: вкус; цвет; культурная, социальная, экономическая обусловленности; энергетическая, диетическая, ценности; витамины, жиры, белки, углеводы. Каждый продукт уникален и обладает своей, уникальной информацией. Но почему большинство из нас предпочитает включать телевизор во время еды, объясняя это фразой: «Чтобы было нескучно»

Как раз показывали новости. Она не очень-то следила за политикой. Она просто смотрела то, что хотели ей показать. Проглатывая кусок за куском, проходя шаг за шагом, она жевала, он говорил. Желудок начал переваривать пищу, новый президент приступил к своим обязанностям.

Сегодня последний день её права на жильё, а может на жизнь. Завтра она обязана покинуть квартиру навсегда. Из палаты звонили месяц назад. Слыша холодный голос в трубке, она думала: «Я не причём, я вроде среди них, но я не одна из них. Чего они от меня хотят? Почему они так поступают? Это же чистая случайность»

Стоило лишь взглянуть в окно и понять, что закончился ещё один день боли и отчаяния. Завтра ей следует ждать того же самого, разве что на завтрак будет геркулес, а не пшено.

И в этот раз как по сценарию. Поломанный диван, дырявая простынь на нём, подушка в цветочек, пара перьев, рвущихся на волю. Подушка с мясом и рвущимися на волю костями ложится на дырявую простынь, заставляя поломанный диван методично поскрипывать. Они так общаются, она охнет — он заскрипит, она зевнёт — он заскрипит. Эти беседы длятся часами, иногда и до утра. Часто на утро случаются семейные ссоры. Она сквернословит, а он в отместку демонстративно помалкивает.

Тёплое одеяло — самый верный друг холодными ночами. Бывает, мы и сами ждем, когда наступят холода, чтобы кутаться в объёмные куски ткани, скатываться в клубок как собака, и под звуки ночи смыкать уставшие веки. Этим мы создаём себе минутную иллюзию защищённости. Старуха уже спит, беря пример с большого города.

В то время как старуха доедала последние мокрые хлопья геркулеса, мы бросились на поиски суки. Мы здесь, а значит, она всё ещё жива. Сегодня необычайно ясно, зато воздух необычайно холодный. Вороны, сидя на ветках тополей, ищут, чем бы поживиться. Непричёсанная дворничиха очищает автобусную остановку от останков бурного празднества местной голытьбы. Свет сверлит нам глаза, врезается в землю, просачивается в самые дальние щели. Даже в окна подвала, в котором и спала наша рыжая подруга. Её морда лежала прямо на месте полученной раны, она уснула, когда её зализывала. Однотонным собачьим сном. Пар подвальных труб согревал её, давал последний шанс на жизнь, будто божественная рука решила вмешаться в эту никчёмную судьбу. 

Маленькая тушка, озарённая лучами утреннего солнца на универсальном дне социальной стратификации. Она ничего с собой не взяла, особой ценности в этом доме ничего и не представляло. Телевизор, да и тот был чёрно-белый. Единственное, без чего она не могла обойтись — это костыли. Верные и единственные друзья, приобретённые поневоле, но ставшие незаменимыми. Нет сил для слёз, для сожаления, есть только дорога, которая ведёт в неизвестность. За холодную ночь мокрый снег обратился в лёд. Маленькие детишки, спешащие в школу, с восторженными глазами разбивают его ногами, с криками мчатся вниз по небольшим холмам. Будто весь мир рад наступившей зиме. Кроме двух существ, которых она загнала в западню, из которой нет выхода. Мало того, она ещё и подстраивает им опасные ловушки. 

Громкий пронзительный крик ворвался в стены подвала. Старуха поскользнулась, костыли вырвались из рук и разлетелись в разные стороны. Она рухнула, ударившись головой о лёд. Дети всё также спешили в школу, боясь, что им попадёт от учителя за невыполненное задание. Их родители торопились на важную деловую встречу. Старухи, перешептываясь, проходили мимо. Все они как будто сговорились. Их поглотили дела, чувства, желания, страх и забвение. Мир отвернулся, насупил брови и показал язык. Её пробудило приятное ощущение в районе щеки, что-то тёплое и искреннее. Сострадание, воплощённое в материю. Это была собака. Она узнала в кричащей ту, что поделилась с ней последним куском мяса. Персиковый плащ и рыжая шерсть, две погубленные жизни нашли единство в это мгновение. Раненная собака лижет щеку беспомощной старухе. Их отражение навсегда запечатлелось во льду. Лёд растает, а оно останется. Снова пошёл снег, странно, ведь передавали, что будет антициклон.

Под шипение снега по телевизору передавали новости: Здравствуйте, в эфире Утрированные Новости. Меня зовут Анатолий Брюзжало и краткий обзор того, что нам пришло по гос.заказу. Сегодня в эфире, мы пять раз покажем Бутина, четыре Пандведева, выполним месячный норматив по появлению новорожденных мамонтнёнков в Пензенском Зоосаде, немножко вестей с полей, обязательно о том, как финансовый кризис давится буржуйскими кошельками. Эта и другая пропаганда добавит ещё больше маслица в вашу мозговую гречу.

Платвия объявила себя 4 рейхом, по улицам Зиги марширует сотни детей и женщин с усиками как у Гитлера. Платвия — фашисткая страна. У Велимира Бутина сегодня день рождения, за это мэр Владивостока в подарок сжёг один из спальных районов города. Председатель рейхдама Моррис Гризли выступил с обращением: "Граждане, это не у вас пенсия маленькая, это у нас сроки и зарплата большие." А в это время кремлёвские умельцы-кузнецы выковали очередную марионеточную партию. А теперь к новостям культуры, в Верховный Суд России заехал Юрий Куклачёв и провёл внеплановую дрессировку судей. Под Зеленоградом прошёл патриотический метал-фестиваль "Самодержание, Бравославие, Огородность", целевой аудиторией были обозначены нимфоманки, Жанна Агузарова и дачники, на нём выступили такие гуру металлургической промышленность, как Дед Кузмич слесарь третьего разряда и урезанный баптисткий хор "Пилигрим". А на сегодня новостей больше нет, если вы чиновник и хотите чтобы вашу новость услышали в эфире, пишите на любой канал, вас обязательно услышат.

Егошиха — это была та самая река, откуда Пермь пошла, если быть точнее — город Пермь, а если ещё точнее — медеплавильный завод. Сама по себе она ничего не представляла, небольшой ручеёк, занимавший очень большой лог, который делил город пополам. Вблизи этого лога были построены два главных городских кладбища. Над ним возвышались четыре огромные дамбы. В часы пик они были заполнены гудящими автомобилями, сгусток нервного напряжения поднимался в небо.

Не так давно в этом логу ещё стояли небольшие деревянные домишки. Люди выращивали здесь клубнику, возможно, картофель, жарили шашлыки, играли с детьми. Тогда же это место источало запах смерти. И это не было утрированием, просто все близлежащие заводы по устоявшейся традиции сливали в Егошиху свои отходы. Она как будто была рождена для этого. И у жителей города с рекой были соответственные ассоциации. Сюда не добирался даже корыстный замысел предпринимателя. В этой зловонной бездне не было ни магазинов, ни жилых домов, ни даже оптовых складов. Только мёртвая, пропитанная отходами земля, почти в самом центре города.

Сети тропинок, оставленных собачьими лапами, лопнувший мяч с изображением Спанч Боба и одинокая сосна, притаившаяся неподалёку от трёхметрового забора — вот были главные достопримечательности этих мест. Никита смотрел на очередную покосившуюся халупу и ждал, когда же из неё вылезет добрый старичок и предложит зайти попить чай с баранками, но этого не происходило. Если это и происходило, то где-то совсем в другом мире, точь-в-точь похожем на наш, только там всё было намного интереснее.

В голове его возникло три мира. Вот в первом завёл он себе давеча кота. А тот мяукать не умел. Отнёс он его в ремонт, посмотрели там, полазили, в заключении написали: «смотрел Фон Триера, жаловался на фурункул посреди борща». А чем он кошку кормить собирался, если у него ничего, кроме борща быстрого приготовления, не было? На том и порешили: кошку сдать в приют для женщин с недержанием подноса с четырьмя тарелками. Пусть на воду дула, паскуда.

Во втором завёл он себе давеча собаку. Собаке кот всё рассказал. Закрылась та в кладовке, вылезать хотела, но не могла. Лапу между плоскогубцами и зубной пастой зажало. Пытался он её выкурить, да всё выкурил, пока к кладовке шёл. Решил оставить так: у скелетов пуделя и эрдельтерьера должен был появиться новый собеседник.

В третьем завёл он себе давеча пол-подъезда: «Посмотрите, гражданки, как тут холодно и неуютно, для вас стараюсь». Раздал план скандалов на осень, Ларисе Ижгибисовне опять досталась расчленёнка. Ей было не привыкать. Как только в райотделе её фотку вместо раздела «РОЗЫСК» на доску почёта поместили, ничего она не боялась, зато все боялись ей руку подавать. Обвешается ими и на первый этаж — деньги за лифт взымать.

После чего Чердынцев бросился описывать всех людей, кого он знал, но на втором имени ему уже надоело:

“Вероника — типичная парижанка. Носит одежду с высокой талией и ведёт себя прилично за столом. В её комнате вечно неприбрано.

Дорогие костюмы валяются без вешалки, постель не застелена, мокрое полотенце второй день висит на стуле. Обои она выбрала зелёные, в классическом стиле. Она живёт одна месяц и три дня. она вернулась с работы сегодня очень поздно. В последнее время она очень много проводит в офисе. Она сидела за столом и вдруг откинула тарелку с брокколи и метнулась в туалет. Она взгромоздилась на унитаз и начала медленно срать. В это время она повторяла молитву деве Марии: "Сделай так, чтоб он вернулся, прошу тебя. Сделай так. Прошу тебя"

Леонид — мужик. Ходит в спортивном трико и носит усы. У него есть своё авто и капитальный гараж. Он никогда не заглатывал пряники, держа их двумя пальцами. Каждый день Леонида дома ждал любимый халат, жена-истеричка и сын-хулиган. Он заправлял машину бензином на станции, которая называлась "У церкви". Слыша шум движения топлива, Леонид фраза за фразой повторял: "Господи, избави меня от геморроя, господи спаси, очисти мою душу и тело. Помоги Господи”

Бросив эти размышления, он заметил огни в здании бывшего вокзала и обнаружил в кармане приглашение на выставку, начало которой, одетое в кожу приветственных и лицемерных речей, должно состояться в 18:34. Гости вернисажа начали собираться несколько раньше, чем он думал. Скорее всего, материалистическим объяснением всему этому послужило бы малое количество угощений, которого на всех могло не хватить. Или же всё-таки их тянуло к искусству невидимой нитью — той самой, которая вывела Тесея из лабиринта. Линия жизни. Как много знакомых фамилий, образов и мыслей. Он стоял с бокалом, наполненным ненавистным ему сухим красным вином, и пытался ухватить новые волнующие ароматы. В это время залы продолжали заполнять они — нарядные, бородатые. Расхаживали и делились соображениями, брали автографы друг у друга и продолжали шептаться. Вот дама, явно не из бедной семьи, выкупила у итальянского портного пышный верх и обтягивающий низ, а вот и мужчина седой — он смотрел на собственные полотна, и они приводили его в экстаз. Мимо проскочил конферансье, щуплый и маленький, только что вернувшийся с хипповской оргии. С каждой минутой они пополнялись всё более знатными и великими особями.

И вот попросили тишину, вышли хозяева вернисажа и по очереди кромсали её своими речами. Один бил челом и кланялся всем, кто ему помог и поможет в нелёгком пути самопродвижения, второй поблагодарил первого и всех, кого поблагодарил тот. Третий же перешёл к самой сути и начал талдычить о том, что люди на своей родной земле не знали своих героев, и они обязательно должны были запомниться в их сердцах. Он оглянулся назад, увидел огромного зверя с большущими свинцовыми зубами, его окрас напоминал красно-зелёную мазню, из-под его массивных лап выползали керамические птицы и неистово разлетались в разные углы, оставляя экскременты кислотных цветов. Он встряхнул головой и ничего не увидел, кроме картин, скульптур и телеэкранов. Вино подействовало.

В преображённых залах всё продолжало блестеть от слов о близком счастливом будущем, которое ждало их землю. Ораторы не прекращали орать, и их дискурс плотно вплетался в биомолекулы ушей присутствующих. Все уже верили в это будущее и поднимали бокалы с конфетами за его дальнейшее процветание. Только парень, похожий на павлина в том конце зала, не обращал на эти речи внимания, он рассматривал свои перья и собирал взглядами самок. Все заразились идеей и начали смело болеть!

Они не хотели расходиться домой, так как это был единственный день в году, когда оставшиеся жители города собирались в одном месте.

— А почему Степан Григорьич не пришёл? Тоже рак?

— Да, на прошлой неделе скончался, печень.

— Печально, печально. Надеюсь, мы ещё успеем дожить до светлого будущего.

— Конечно, оно вот уже здесь, — на этой фразе говорящий истошно закашлял и повалился оземь.

Они отошли от тела и продолжили свои беседы. За дверью выставочного зала царила пустота. Ветер от нечего делать бросал городскую пыль то в одну сторону, то в другую. Он вышел в курилку, где беззубый бездомный в сюртуке, приглашенный в качестве массовки протянул спичку. 

— Спасибо!

— Трагедия в том, что Я воплощаемое в материальном и становящееся Я-Не-В-Себе утрачивается и становится кульком с подсолнухами. — заладил он — А бывает и так, что Я, которое ты наконец решил потратить, не может быть выпущено наружу, и оно начинает медленно увядать внутри.  У всех получается это лучше чем у меня, потому что моё Я всегда находилось Во-Вне. Фамилии, имена, строки, сказания, детские игры в библиотекаря приобретали самоцель — но в этом Я выражалось неполно. Оно возвращалось обратно, не успев стать материей, не говоря уже об идее. Болезненный эйдос, он таков. Заражён, простужен — ему говорят будь здоров или "ЧТО ТЫ КУРИЛ?". А также понимают его как таинственность, загадочность и продуманную самоотрешённость. И вдруг, неожиданно оно перестало быть Я-в-себе, на секунду, и тут же зажалось.  Следуя логике, такое Я должно быть уничтожено самим Собой, иначе всё это перерастёт в круговорот самовыкидышей. А ведь всё известно было с самого начала. Это не стенания, это благодарность и рекомендации.”

И как тут не вспомнить, что в лагере, где он отдыхал сорванцом в первый же день линейки на флагшток взгромоздили обоссанный матрас и объявили в громкоговоритель, что это сделал он. Также пригрозили: любой, кто нарушит распорядок, сегодняшнюю ночь проведёт на нём. Он стоял и краснел, слышал смешки за спиной и невольно поглощал козявки, которые, словно спагетти на вилку, нанизывал на пальцы. Как только линейка закончилась, он сломя голову побежал к стрельбищу, оставшемуся после тренировок биатлонистов. Обработанная кислотой роса обжигала его ноги. Ладно хоть клещ не кусал.

Стрельбище напоминало последствия войны за нефть. Кто-то из парней рассказывал, что неподалёку от забора жила сумасшедшая бабка, запасы хны которой превосходили склад любого советского магазина. Он прислонил ребро ладони ко лбу и оценил местность. Планировка была не очень удачная, бог здесь схалтурил. Земля была неровная, деревья не там посажены, а эта вышка, обтянутая проводами, никак не вписывалась в местный ландшафт. Его тело было неподвижно, он находился в статике весь день. Глаза не замечали, как менялся цвет неба. В центре стрельбища оно продолжало оставаться одного цвета. Они до тех пор не искали его. Никто.

Когда наступила ночь, он поднялся и по инерции направился обратно в корпуса. Охранница мирно сопела, придерживая левой рукой дробовик. Сквозь храп её были слышны слова: «детей надо любить и убивать… я не досчиталась любви…» Из комнаты диджея доносились довольные крики Светки Дойкиной. Каждая дверь удивляла его чем-то новым. На цыпочках он преодолел ещё два коридора. Кровавые пятна, светящиеся как маяки в полумраке, вели его к дверям столовой. Кухарка притащила труп измученной дворняги и разделывала её тушку на столе для подносов, несмотря на позднее время. Наконец, он очутился на ступенях лестницы, которая вела к пятому отряду. Они были слишком скользкими оттого, что физрук разлил смазку, когда поднимался к парням из соседней палаты. Почти закрытые глаза с трудом различали дорогу. Проходя мимо отрядного уголка, он затушил свечи и пририсовал бафомету усики. Завтра сильно кому-то попадёт за это.

В связи с этим вспоминалась, его двоюродная сестра Маргарет, которая три дня назад уехала во Францию и съела там двух простуженных голубей, теперь её ненавидит вся эта отсталая страна. Ее свежий французский муж с австрийскими корнями Фердинанд слышал о своём убийстве и попросил особо не разглагольствовать на эту тему. Всё тянулось как и должно было быть. Длинно и потрясно. Саломея точно спланировала преступление, даже договорилась с полицией о том, что они всё замнут.

В городе солнце появилось раньше чем где-либо. Даже на Беринговом проливе киты ещё сонно потирали глазки. Фердинанд подошёл к постели жены, бесконечные волосы которой впивались в подушку, и поцеловал её в темя. Их обоих дёрнуло разрядом статического. Пространство до сих пор не простило их. Также как и Саломея, которая глядела на всё это в бинокль из дома напротив. Это было условием свадьбы и Фердинанд прекрасно знал это. Пятиэтажные кирпичные домишки, стены которых пронизывал ядовитый плющ, смотрелись очень по-европейски. Как причёска Маргарет. Она подвинула воронье гнездо, которое находилось у неё на голове и поспешила в окно. Страховка и эластичный трос в который раз спас её от смерти. Зато о ней постоянно думал Фердинанд. После того, как он прочитал в твиттере тёщи о том, что она собирается его прикончить и ей за это ничего не будет, его волновала одна лишь мысль: ЗАЧЕМ ЕВРОПЕ ГАЗ? К своей смерти же Фердинанд относился более чем по-философски. Он также волновался за Маргарет, как это происходит каждый день. Маргарет в это время разбирала трёхколесный велосипед маленького соседа Керубино. Никто не мог разобрать до конца мальчик это или девочка. Когда контрремонт закончился, Маргарет взяла весло и поплыла по узким улочкам города. Она и вправду была как-будто в самом центре самого большого и чистого озера. Маленькая искорка не знавшая препятствий.

— Моя дочь больна — заявила Саломея честному инспектору по телефону — Я не желаю, чтобы с ней рядом находился здоровый человек. Он работает, опекает её — это невозможно терпеть! Я с детства привыкла к тому, что она тянет к себе в вагину что ни попадя, сидит в тёмной комнате и шепчет молитвы отблескам лунного света. Да, конечно, я спрячу тело. Спасибо за понимание — сказала она и повесила трубку. Саломея присела на стул посреди комнаты из стекла, на её лице растеклась улыбка умалишённой. Самую малость.

По дороге домой Фердинанд подошёл к продавцу овощей и купил вегетерианский ланч. Продавец прямо при нём ввел через шприц гомогены в помидоры. После некоторой заминки пузатый овощник достал из кармана ампулу с ядом, разбил горлышко и перелил содержимое в расылитель. Он поднёс белую ёмкость к авокадо и методично опрыскал фрукт. Фердинанд смотрел на это со спокойным лицом.

Маргарет звонила в Россию и просила у пенсионеров деньги.

Так, Зигмунд Фрейд старался побыстрее написать главу психоанализа перед тем как подрочить в трусы. Диалог его сперматозоидов:

— ты нырял когда-нить через уретру?

— Как видишь, не приходилось.

Тем временем маленький мальчик вернулся домой с полным ведром кошачьих голов и не знал куда поставить. Мама обратилась к нему с просьбой не заслонять ей обзор на кухонные приборы. Она смотрела на поварёху и балдела.

Он вспомнил, как они с друзьями поехали в Турцию. На родину его бывшей жены, когда она была проституткой поневоле. Один престарелый грек с керосиновой лампой предложил им идти за ним по тёмным коридорам песчаного монастыря. Они думали он продаёт благовонья, а он рассказал как тырить полотенца из отелей. Он открыл чемодан, а там рожь колосится, такая неприкаянная, жёлтая, отрешённая. Он вдохнул её запах так, что волоски в моём носу в миг обратились в неё, прекрасную рожь.

У Никиты была вторая душа, о существовании которой знали только физически близкие на данный момент субъекты и объекты, его мысли периодически замещались на видения, в которых в сером и дождливом городе, в который осень приходила раньше, чем куда-либо, жил рыжий и бледный мальчуган. Вдвоём с мамой они обитали в небольшой однокомнатной квартирке замоленного хрущёвского домишки. Сырость стала постоянным жителем его подвала — даже крысы боялись там поселиться. Мама в перерывах между дождями возвращалась домой и перекладывала одеяла в шкафу, а рыжий мальчик сидел и безмолвно таращился на её бездумные действия. В маленькой комнатке было место только старому дивану, платяному шкафу и обшарпанным обоям с цветочным рисунком. Пол покрывал серый линолеум, отблеск которого то и дело мелькал в глазах мальчика. Однажды мама решила установить в него телевидение. Она набрала номер на телефоне, а после подошла и села рядом с ним на диван. Полчаса они сидели молча с безразличными лицами. По лицу малыша пробежала тень и смахнула всю сырость. Мать не заметила, как мастер установил в него восемьдесят лучших телеканалов.

— Всё готово, принимайте работу.

Мама посадила мальчика на табурет напротив дивана и включила первый канал. Ох, как ей стало хорошо. Она откинулась к спинке и сладко задремала. Из живота рыжего бледного комка костей и нервов пели певцы и стругались омлеты. Небеса стали реветь ещё отчаяннее, водяные каблуки быстрее зашагали по асфальту. Единственная лампочка в квартире замигала в ритме синкопы. Мальчик медленно поднялся с табурета и двинулся в сторону балкона. Он шагал по серому ненасытному линолеуму вдоль этих настенных роз в сторону глаз, наполненных слезами. В сторону волшебной пустоты, спрятанной за балконным проёмом. Глаза матери открылись, она продолжала смотреть вперёд — на сей раз она видела только стену, обглоданную временем. Малыш перегнулся через чугунную ограду и устремился. Мать подняла руку ко рту и начала теребить губу. «Так же было в „Антихристе“ Фон Триера, только без ёбли», — подумала она.

Душа человека — это его социальная функция, так считал немецкий социолог Норберт Элиас. Еврей, между прочим. А таких в Средневековье вешали вместе с собаками. Попробуй он заяви такое тогда, оказался бы первым на очереди в ад. И это тоже были общественные нормы, которые появились не просто так, а в результате взаимодействия множества людей. Это же взаимодействие порождало тысячу социальных ролей, которые люди ежеминутно выполняли. Читатели — это были вы, а он — бульварный писака и прохиндей, это на тот момент были его и ваши идентичности.

Порой люди не ощущали своей «важности» и общности с другими и начинали придумывать себе какие-то субстанции, которые называли душами, не понимая одного: его социальная ниша давала ему выбор, а не сам он получал его. И если бы его не было на свете, его место занял бы кто-нибудь другой. Так случилось и с бомжом Стёпкой. Каждый житель Перми, который хоть раз в своей жизни выезжал в центр, знал разухабистого бомжа с кучей пакетов «Семья», безотносительно бродящего по улицам и закоулкам. Водители улыбались ему вслед, дети показывали пальцем, студенты дарили ему плееры и диски. Даже группы «ВКонтакте» ему создали. Так и бродил Степан в поисках еды и тепла, пока его не настигло небытие.

Стёпка не успел исчезнуть, как его место занял другой бездомный с другими пакетами. И с таким же жёлтым билетом. Из картонки вырезали фигурку человека, и тут же в неё вклеился такой же, только чёрного цвета. Но всё-таки Стёпку они любили больше. Общество! Верни его, пожалуйста.

Ещё Эразм Роттердамский пятьсот лет назад в своей «Похвале Глупости» строчил гусиным пером, мол, истинные безумцы и нищие — это любимцы богов, избавленные от бремени социальных ролей, бредущие нагишом сквозь века с сумой да костылями под хохот толпы. Святая глупость, вечное бродяжничество духа, перетекающее из средневековых трактатов прямиком на грязный асфальт центральных улиц. Великая цепь бездомного бытия не прерывалась, она просто свивалась кольцами, уходя вглубь веков, пока сам он, устав от груза этих мыслей, не заперся в тесной утробе коммунального санузла. Отрезав себя от Эразма, Элиаса, Эдуарда и всех мужчин на “Э” Чердынцев смотрел на свой член, когда мочился: странный какой-то, извергал жёлтенькую жидкость, как ни в чём не бывало. Атмосферный кадр получался — смесь такого индиго и бледно-розового. Унитаз со своей желтизной тоже был в кассу.

Их коммуналка, одна из тех, которая ещё сохранила запашок огромного советского носочка, ютилась где-то в центральном районе. Центр и окраина их городишки вообще мало чем отличались друг от друга. Там было темно, уже пятый год все сидели без электричества. Он купил газовую плиту и вечерами держал ручки над её вяленьким огоньком. Томик со стихами Блока испарился в нём за одну минуту. Рекордный парень.

Ровно в 13:43 он сел за мёртвый ноутбук и методично начал постукивать по клавиатуре. В комнате неожиданно стемнело, он повернулся к окну и увидел, как небо застилала пелена мрака, оченно дикого. Такого, какой обычно в фильмах показывали про концы света всякие или на картинах тревожных писали. Он подошёл ближе и даже внимания не обратил на снег, который повалил из рассерженных туч. Он заметил, что его пятый этаж, на котором он жил, — тот самый этаж, где прошло всё его детство и прочие шалости. Тот самый дом. Его родной, где батарея не грела и света не было уже дохуища времени. Короче, он стал ближе к земле. Как будто это было не высоко, а это было низко. Он почти здоровался с магмой. Дом врастал в Землю. А она с радостью поглощала его.

— МОЙ ДОМ УХОДИТ ПОД ЗЕМЛЮ! — закричал он в окно, позвонил он друзьям. Даже если это было не так — пусть все знали! Его дом был почти под Землёй. Он был почти там, а сам он уже был там.

Мысли о самоубийстве редко когда покидали Никиту, даже тогда когда он питался свежим молоком и неосветлённым апельсиновым соком. Кальций и Витамин С — непомощники избавиться от душевных болезней. Так и сегодняшним утром он поставил чайник и направился выщипывать волоски из носу. У кого нет волос в носу, пусть первый бросит в него пинцет. Чайник вскипел, Никита налил кипяток в чашку с пакетиком и поставил её в холодильник. Мысль о конце жизни не оставляла его. Ему хотелось умереть больше, чем позёрке-Клеопатре. Заказанные простыни пришли ровно в срок — в этом его убедил почтальон, которому он открыл дверь незадолго до этого. Старые он сжёг в печи, труба которой упиралась в окно соседки по лестничной клетке, чем она была искренне довольна, ибо у неё каждый вечер проводились bdsm-вечеринки и металлические концерты. Сегодня был первый выходной за последние шестнадцать столетий, и ему пришлось выдумывать себе занятие. Считать оторванные лапки мутировавших мух — это уже было. Найти себя? Это невозможно. Ей-богу, во время безделья мысли о смерти приходят чаще. 

Если в будничной суматохе задумываешься так несерьёзно, шёпотом говоришь: "Хочу умереть", а сосед по парте тебя спрашивает: "что ты сказал?", а ты в ответ: "ничего". Чердынцев залез в ванну без воды и начал думать, как сделать так, чтоб он умертвил себя и его родители не пострадали. Он очень любил их, а они его. Никита знал, что они не переживут его гибели, как это было с их роднёй. Подобные рецидивы сильнее сказываются на обществе. Но если смерть не настигнет его, то все эти размышления в пустой ванне бессмысленны. Так быть не должно.

Не прошло и недели, как судмедэксперты осматривали квартирку в новостройке. На кухонном столе лежало бездыханное тело препарированной женщины лет 55. Её брюхо было распорото, а на лбу скальпелем было начертано "МАМУЛЕЧКА". Тело мужчины было придавлено раскладным диваном, на его голове красовался новенький цветной плазменный экран. Были видны следы борьбы с пожаром. В ванной без воды лежал Никита со скифской секирой в паху. О как!

В Му-доре, загробном мире, куда попадают только чистокровные коми, он слышал:

“Возьми в руку штурвал, гордый моряк”. Мы направляемся в плаванье, которое запомнится тебе блювотиной, дрочкой, дрочкой с блювотиной и тонущими крысами — у нас они малоподвижные. Вот здесь ты будешь обниматься со шваброй, тут сидит Никита и ждет кофе и свежих овощей из консервных банок. Пойдём, покажет он тебе твою каюту, юнец. Заходи, просторнее, не обращай внимание на то, что здесь мало места, когда все в сборе, его ещё меньше. Видишь стеллаж, тумбочка, восемь кроватей. Видишь? Так вот, они все заняты. Ну, ладно, обустраивайся, осваивайся, через две минуты чтоб драил палубу!!!

…на 15 год Чердынцев понял, что выше юнги на этом корабле ему не подняться. Тайком от других матросов он лежал на их кроватях, а в некоторые и писался, если засыпал и видел во сне еврея. Капитан так и не представился, отсюда возникает много проблем с обращением к нему, наверное, поэтому Никита до сих пор не выпросил себе отпуск.

…Этот юнга заметно изменился. Что это? Солёный воздух так потрепал его лицо, а может, дух морской службы прибавил ему в росте? Эх, хороший, наверное, парень, если б говорил. Подходит к нему, вроде бы, что-то хочет сказать, но в последнюю секунду застывает, затем разворачивается и уходит. А голый в душе он хорош, Никита бы порылся в его сладких булочках.

…Капитан постоянно подглядывает за матросами в душе. А Чердынцеву-то что? Он всего лишь трёхногая собака-архивариус, живущая в подвале корабля. Он платит крысам за новости кусками от четвёртой лапы. Скоро придётся жертвовать чем-то ещё. Скорее всего, прошлым. Отдаст 19 или 18 век. Какая разница?

А потом заново родился. Он был растущим организмом. Организмом. Водку не пил — ладно бы пил. А то как тот крестьянский дед: у окна сядет и зарядит: «Я Желябов, пробегал мимо много чего и варил щи вкуснее, чем кто-либо!» Он был дурной, ей-богу дурной. Присмотришься к нему — вроде как Саваоф молодой, да умный, да красивый в определённой социальной группе, а дед! Пьёт, жнёт, якшается. Эх, ладно с ним. Марья была такая же, совсем не следила за собой. Нет, ну конечно следила, кокошники мерила во сне. С ней в одних снах встречаться было удобно. А он — растущий организм, ему её было мало. Иногда он вырастал из неё и, как змея, шкуру сбрасывал. Её, Марью. Вот чертовка, того и гляди растает.

Былинный эталон существовал в их деревне, не только для него. Он был выросшим организмом, не богемкой, как те парубки и Никита в принципе. Уже избы построил и не остерегался ничего. 

Смельчак. Богатырь с пузом. Углядывали в нём хазарские корни. Оно и было видно, никаких чистых разумов не требовалось. Пол деревни отстроил, пока он его описывал. Дед выгнал бабу свою из погреба — она вино таскала и тайком выливала в пруд. Тогда баба носилась как лосось на нересте. Жалко её было, а что сделаешь, таковы были законы социального взаимодействия. Увидала, услыхала, что надо страдать — вот и страдала. Люд смотрел на это всё и диву давался. Ладно бы от дива был какой-то практический толк. А то всё зрелище да представления. Территория какая-то.

Он в тот день домой пришёл. Книгой одной обыскался. Не нашёл — думал уйти из жизни. И понимал, что не в книге были причины. Он был растущим организмом. Растущим в никуда. Как боб из сказки, стремился в космос, а космос не кончался. Вот деревню их поносил, а сам был карикатурен и потешен.

Настырные следы блядующих в рождество, он собрал их в свою голову, немного опечалился, привык к небольшому морозку. Тихий топот на дощатом понедельнике, сгустки жёлтого в уголках домов. Он становится цельным Господином-гражданином страны родной. Встретил пару иностранцев, лепечут что-то на своём: бенито, бамбино, бурито. Страшно захотелось употребить еды — быстро, дёшево, с соусом. Надоедливые мухи, с лета их терпеть он не мог. Сейчас — навязчивая идея, что они до сих пор здесь.

— Привет! — кричит намалеванная волочайка, выпирающая из-под газетного киоска.

Что за киска?

— Не узнал одноклассницу?

Чертовка. Он отшвырнул её подальше, нацепил невозмутимость и сиганул вниз по улице. Та прокудахтала что-то безнадёжное, собралась с единственной мыслью, стерпела.

Как ножовкой по сердцу ему это солнце в холодных свечах, поцелуях с естеством. Изрядно моргая, выходя из силков анатомии, его темя напряглось, выдало пару страшнейших идей. Они напугали мать. Она слышала, как он стенается. Старшая по парадной стеклась от восторга и наполнила записную книгу свежей прибауткой, сыграла на вариациях и поставила пару синкоп от себя. Он же, не в Устюге рождённый, решил явить себя миру, свою дерзость и прикосновенность. Мать-игра наделила его способностью распознавать положение сил, происхождение правил, земную тягу, только не заметила одного: с такой шишкой он теряет страсть к выживанию.

Стол, игра проигрывателя, который заточён в ноутбук и скрекожит что-то немецко-датское, барочное и из тех веков, когда дамы складывали из лобковых волос

нечто напоминающее оригами. Зелёная шапку поверх сюрреалистичного барахла, среди них пряничная тюрьма. Паук Геннадий по прежнему в летаргическом ожидании

низкобюджетных мух. Я надеюсь, что он наконец-то закажет себе билет в один конец и соберёт свои нитевидные чемоданы. Летально один и одна капля физраствора — это очевидная запись в дневнике на озлобленные темы. Первая из них: драка с Белоруссией. Забрали жизнь оппозиционера на каком-то дачном участке, вроде бы нормальная практика для обоих содружественных государств. Но одной можно, а другой нельзя. Беларусь-то к Европе попой, а для России — она есьм попа. А в попе этой гаишники честные и дороги хорошие. Ну правильно, кишеворот. Тонкая дипломатия, вкусные яйца, без толку потраченные на уродование и без того уродливого здания посольства. Лучше бы наркотики им подкинули в выхлопную трубу. Подарок к дням знаний. Это как в отношениях двух собак у одного хозяина: границы нет, и всё дозволено: деритесь, потом ебитесь. Бобик у Мухтара из миски еду ворует, зато тот газы пускает прямо ему в морду, когда они спят в собственном дерьме. Губернаторы и президенты управляют странной через твиттер, собирают там рауты, кашляют в платочек и докладывают, что всё будет ок. Дети с генетическим пузом, будут ходить из дома в Австралию, остальные собирать себе будки из сигаретных пачек. А давайте ещё пуще прежнего звание "президент республики" упраздним. Все вроде не против. Некоторые сами с инициативами выступают, например Рамзан Кадыров — пример неслыханного вольнодумства. Ну, пускай будет главой, эти кавакацы, они народ своенравный, опять терракт устроили, вроде ж всех плохих перебили — остались только хорошие. А раз плохих не осталось — взрываются хорошие. Всё от того, что демократией их перекормили. Америкосы. Те ещё прохвосты. Мало того, что свили из костей и крови нефтяные вышки на Ближнем Востоке, так ещё пускают пыль в глаза. Прям, Буря в Катыни. Души погубили, тирана повесили, извинились и удалились. А осадок в 50 000 человек остался. Так он ещё неприятно воняет на соседний Иран. И это страна, в которой евреев ненавидят не больше чем в нашей. Я слышал, как дураками их называл не только задорнов, но и Фидель, Уго и тот смуглый симпатяжка с бородой. Мы — команда.

Стуком копыт переливались колёса идущего автобуса. Не в Дойц и не в Нетфен он шёл. Нарывался на дорожные пробоины, вскакивал на дыбы, того и дело всхлипывал и начинал истошно ржать. Трещалки-пассажирки надорвались заткнуть уши пробками, пара бравых парней в стиле sportif употребляли себя в беседе. Источники сил этих людей поражали своей протяжённостью. Хотелось собрать их всех в пучок и заглотнуть. Зев автобуса того и гляди выпускал то пар, то слюни. А за окнами темнота завела привычную песню. Спутница Никиты зазевалась и уткнулась носом прямо в плечо, вдувая в его поры сквозь льняную одежду споры, заражённые собой. Тяга утверждалась в себе, и он готов был ждать месяц в этом беспутстве. Машина долго не тормозила. Место, куда они направлялись, было равноудалено от города. Перед ними были вероятности посещения любых других таких, уехали бы они в совершенно другую сторону.

Всё меньше зданий махали платками, провожая их. Всё меньше человеческих памушек крутилось в огромном борще, захлестывающем несущееся авто маршрута атомного номера селена. Никита застывал, прижавшись к креслу, и слушал песню, которую было слышно сквозь щели занавешенных окон. Блики в округе, словно нарисованные, наседали на глаза. Готовность чихнуть выше всяких похвал. Мужчина, спящий на ближайшем сиденье, должен будет показать им дорогу в то место, куда они стремятся. Стремление безответное, такое, которого может желать человек, отрешённый от проблем, сбежавший от обязательств или замариновавший и съевший свои корни, как какой-то имбирь. Таковым был Чердынцев, таковой была его спутница, возможно, и провожатый желал того же. Но он спал, и сон его цеплял совсем другие струнки серого жига. В тот момент уже была оборвана связь с родителями, следовательно, со всей паутиной из тёток, дядей, кумов, сватов, соседок, не нимфеток. Человеку безвылазному вроде Никиты очень сложно сложить компьютер пополам, самому выстирать пиджак, завить усы в нужную форму. Всё это должна была выполнять туча служанок, рекрутированных приглядывать за имением, физическим и эмоциональным состоянием Лорда, его скотины, его — скотины. Всего этого не было, поскольку в роду его сумели уместиться только зажиточные крестьяне и дикари. Как-то целый год, после школы, Никита урвал кусочек свободы: валялся на диване, распивал вино, нудил и оскорблял реальность. Не запираясь далеко в книги, мнил из себя Великого беллетриста, собачился с кем только мог, по любому поводу. Год прошёл, и Чердынцева заперли в тюрьму, где вместо решёток — парты, вместо пайка — тетрадки, а надзиратели читают морали, ну может быть и лекции тоже.

Трень-трень. Зазвонил телефонный аппарат, Никита поправил осанку и пробурчал контрабасом в трубку. Это была хозяйка дома, куда они направлялись. Она осведомилась местом их нахождения и побеспокоилась насчёт крепких сигарет. Никита успокоил её, пообещав всё купить к их приезду, хотя и в карманах гуляли пассаты. Это было его свидетельством о никчёмности. В том самом борще он не мог удостоиться и звания капусты. В тюрьме он провёл немногим пять лет. Преступление, которое он совершил, родившись в этой стране, должно было быть пресечено именно таким наказанием. Когда это всё закончилось, Чердынцев будто открыл глаза и закрыл их снова в полуденном сне. Всё чаще и чаще потолок становился его единственным собеседником. Он заглядывал в тартар и искал потайные ходы, вырытые Зевсом, чтобы найти Титана. Лазейки нашёл, а вот Титанов там уже не было.

Его тело было одето как раз к приёму. Розовый смокинг. Цилиндр, раскрашенный под спираль. Черногрязные перчатки и палка-клюка. Спутница носила леггинсы и постоянно переспрашивала про них. Все в округе не долго спрашивали себя: "кто они такие". В этом их мысли и мысли Никиты совпадали. Они себя не спрашивают, окружающие не задаются лишними вопросами. Потому что есть разница. Какая, зачем — это для научных диспутов, которые (это известно всем) ничем не заканчиваются. Она была подстреленным воробушком, Чердынцев — раненным грачом. Ещё немного, и они были готовы склёвывать крошки с рукавов окружающих. Двери автобуса открылись на их остановке. Никита наконец-то чихнул.

Хозяйка позвонила вновь, чтоб осведомиться о прибытии гостей. Никита с попутчиками вылез в сумрачном нигде. Так обычно называются посёлки, к которым присасываются большие города в надежде приобрести более весомый статус и парочку тысяч в копилку несчастного населения. Вертолёта не ожидалось, поэтому приходилось передвигаться по земле и ногами. В пути оба его спутника пришли в себя и были готовы вести беседы на отвлечённые от холода и наступающей темноты темы. Парень взялся ловить машину, чтоб побыстрее добраться до дачи. Чердынцев нервно поглядывал за спину, боясь, что вот-вот перед ними остановится банда местных рецидивистов, которых обычно ничего не останавливает. Но тут же его разум вступал в неравноправный поединок с желаниями, знакомыми лишь самоубийцам и отказавшимся легитимизировать всё сущее. К чему бояться за шкуру? Такой сколиоз инстинкта самосохранения. Никита нажал на носок и повёл непринуждённую беседу со спутницей. Имения там, имения сям, хиханьки-да-хаханьки. Воспоминания о Фолкнере, Эдгаре Алане По. Дома по краям дороги рассекались и скрывались в тумане. Кто построил себе жилище сам, кому советское государство. Почти из всех окон горел тускловатый свет. Фонари, снисходительно нагнувшиеся, не давали им забыться. Серая дорога. Бездумное мчание — с неё, демагогическое мычание — с пешеходов. Они направлялись на дачу, где обыкновенно грядки стирают руки, а лоджия стирает память.

Хозяйка позвонила вновь. Она уже вышла из дома и направлялась в их сторону и ещё раз побеспокоилась насчёт сигарет. Пока ещё ни один автомобиль не остановился. Никита видел лица людей, сидевших за рулём, на соседнем, заднем сидении. Они выражали презрение. Кто-то выражал презрение более вербально.

— Хахахаха — вырвалось из чьей-то мерзкой пасти.

Они притормозили, и не успев дождаться какой бы-то ни было реакции, рванули что есть мочи. Глаза Чердынцева и его спутников уставились в прелестный закат. Совсем стемнело.

С каждым километром пути со светом вокруг случалось то же, что и с лесными грибами во время приближения зимы. Сегодня как раз наступила середина сезона. В конце концов лампочки перегорели. Нечто запеленало бытие в шерстяные одеяла. Никита, наконец-то, успокоился.

К новостям культуры. Не успел открыться Новый музей безвременного искусства в Перми, как уже порадовал жителей культурной столицы свежатинкой в виде ЭНТОФУТУРИСТИЧЕСКОЙ выставки "Жуки-придворники". На состоявшейся пресс-конференции директор музея (бывший губернатор  — прим.ред.) Жеманный Жук  объявил о танцах и все богемные стрекозки пустились в пляс, на зависть работягам-муравьям.

По сути, экспонатами выставки стали сами гости. Вот дама-опарыш с бутылкой трупного 7up, вот светская двухвостка с любимой сумочкой из мозговых клеток, за ней главный навозник города. Шестиногое хамство, восьмиглазое упорство, надменные усики, кривое жужжание. Они такие же безвременные как и музей, в котором их сегодня запрут навсегда. 

Мало кому известно, что куратором выставки выступила никому неизвестная девочка Машенька, которая каждый раз, как смотрела "человека-паука" в 3D хотела оторвать кому-нибудь крылышки. 

"А я летаю яйцами. "

Творчество Питера Ван Дер Комара (1617—1681) отличается особой изысканностью. Его мир — изысканные салоны с изысканными окнами, а герои — изысканные, церемонные тли и нежные моли в изысканных нарядах. Вот работа знаменитого короеда, на ней представлена, чтобы вы думали — сосновый лес. Бабочки, силой одухотворённые, уставились в окна. Их челюсти сомкнуты, они в удержании тепла и запаха цветочной пыльцы. Кровавые натюрморты, микропейзажи, вкусные портреты. Во всём издержки почти бесплатного труда Левши. 

Выставка подошла к концу, когда один огромный башмак раздавил к чертям всю эту пакость. Писк, зелёная жижа, бьющая фонтаном по дну мостовой лепетали меж собой аки двое влюблённых воркуна, их связывала смерть, не занесенная в реестр смерти. Искусство мрёт ежедневно, также как и возрождается в свеженькой стружке, находящейся в собственности у какой-нибудь отбветшалой бабушки. 

Никита свернул и очутился у входа в детский сад. Ворота с прутьями, напоминающими змею, которая собралась поменять кожу, но на полпути передумала. Ржавчина сивой сукой застолбила своё право на господство всеми щелями этого прохода. Брелось. Дорога вблизи забора была насквозь пропитана отборнейшей грязью. Её отбирали лучшие девушки в бикини и бывшие губернаторы в тех же бикини. За прозрачной стеной таились потаённые юношеские страхи — орды визглявых малолеток, оккупировавших песочницы, грибочки, качели. Мелюзга носилась в своём собственном беспутстве, устремляла свои цепкие лапища в своё самое, клокотала и воплощалась в веренице полётов истинности. 

Видя этот гадкий пинболл, Чердынцев стал вспоминать опарышей, неистово копошащихся в кустах загнившего мяса. Если бы можно было увидеть с вертолёта всё это, то именно такое зрелище представилось бы глазу: детёныши насекомых, совершающих беспорядочные движения в ограниченном пространстве. Без правил и упрёков. Они вонзались друг в друга, что-то лепетали на своём языке, тыкали в Никиту пальцем сквозь решётку, являли свои молочные клыки. Он шептал их шарфам тихую песню. Ту песню, которую он как-то услышал от девушки — мало знакомой ему. Они как-то встретились на тренинге. Никите сильно запомнилось её кашемировое монохромное пальто. Оно жутко собачилось с её фигурой и ростом, тем самым превращая юную особу в престарелую особу-особу. Он видел, как она промелькнула меж стен пекарни, схватила шаньгу и без питья зажевала в себя. Никита видел её у аптеки, она была в том же пальто. Совсем юна, совсем стара. Чёртово пальто! Тогда спешилось по делам, вертелось в голове что-то смутное, что-то определённое насчёт неё, он никак не мог определить свою ненависть — самое частое чувство, возникающее в голове у любого. А ту в пальто… Он ненавидел в ней только пальто, а так сама по себе она не сказать, чтобы что уж там, а совсем себе того. Либо не надо. Конечно, не надо! Мерзость.

Чердынцев уговорил себя как-то, когда зубная щётка о чём-то беседовала с кариесом, что вместо слова "пиздец" он всегда буду говорить слово "наглость". Не всегда получается, но эффект несравним с надписями на сигаретных пачках. Ещё Никита выбрал ситуацию, когда будет вещать свою необычность: игра в мафию! Дело нечастое в его жизни. В День рождения одной журналистки! Как вспоминает ту журналистку, сразу хочется сжать в кулаке кусок пластилина, желательно бирюзового цвета. Получить чего-нибудь свежевыжатое. Однажды, это было в московском ресторане — сок из сельдерея. Хотя врёт, какой это ресторан. Москва — вообще город, которому нечем похвастаться. Это говорится со всей серьёзностью в мансийских скулах.

Кстати, та журналистка ещё неплохо готовит. Хотя Никите никогда не приходилось питаться её стряпнёй. Лариса — так он выдумал её имя. Всегда было особое пренебрежение к этому имени. Ну, вы знаете, народная молва, там-сям. Как-то в длиннющих коридорах её хрущёвки Чердынцев обнаружил ценнейший склад трудов Томаса Манна, завёрнутый в фольгу из престарелых газет.

Они пришли немногим раньше. Еле отдышавшись, Никита опустил голову в окошко концертной кассы и протянул сторублёвую купюру. Чеснок выбивался из последних сил, его глотка озадачилась его пребыванием. Шорох, он чувствует фактуру пятна на билете. Продольные стены, завитые затылки старух, молодые парни в полосочку, девочки под ручку, чей-то шарф на диванчике. Полу под ногами не хватает мёда. Чердынцев и его спутница спустились в подвал, они хотели опустошить мочевые пузыри разного размера. Хотя Никита солгал. Прошмыгнув мимо приникшего к писсуару ценителя музыки, он спрятался в кабинку и достал заветный пакетик с кокаином. Одного поворота целлофана хватило, чтобы представить весь будущий эффект от этой белой пизды. В то время, когда он нюхал, прозвучал первый звонок, приглашающий зрителей войти в зал. Ах, филармония. Высшая цель Никиты — сделать так, чтобы в антракте все кабинки были заняты людьми с порошком.

На рынке животных появился новый зверь — носочлен. ОН таков же как и носорог, только у него вместо рога разноразмерный член. Самками носочленов являются плодоносные птицеяйки. Они летают очень низко к земле, потому что им мешает вес собственных яичников. Плодоносные птицеяйки извлекают из своих яичников репродуктивные яблоки, которые очень похожи на настоящие, прямо рядом с яблонями. Носочлены находят эти яблоки и оплодотворяют. Ничего не подозревающие фермеры хватают первые попавшиеся, на их взгляд спелые яблоки и жутко разочаровываются, когда обнаруживают что за кожурой скрывается далеко не стопроцентный сок. 

Его внешность — серая и жёлтая, по сути, могла смущать людей. Но не смущало детей, столь маленьких, что смутно помнили названия всех оттенков всех цветов, которые они могут увидеть, лишь закрыв глазки. В прошедшую субботу он начал говорить четырёхлетним пупсам об эстетических воззрениях Ницше. Не пугайтесь. Это предложение было ещё одной провокацией. Они пытались поискать аполлоническое. При помощи сна отыскать в скудном детском воображении ту иллюзорную действительность, которую стоит воплотить в формате А3. Как это обычно делается, они повалялись, прикрылись мистическим одеялом и погрузились в сон со всеми вытекающими: храпом, сопением, всхлипами. Когда же все малыши отпрянули ото сна, Чердынцев поинтересовался у них: «Что же вам, ребятки, снилось?»

— Самолёт!!!

— Хорошо, а тебе Вова?

— Морее

— А тебе?

— Компьютер!

— А тебе, Аня? — спросил Никита свою самую способную ученицу Анечку.

— А мне мясо! — прокричала Аня и залилась дионисическим хохотом, способным с помощью рупора вызывать массовую истерику в стенах музея куда он пошел работать после того, как повсюду и везде ему отказали.

Чердынцев вообразил гниющий кусок окровавленной говядины в детской голове и продолжил кататься по полу. Дети последовали его примеру.

После валяний в библиотеке музея, куда его отправили готовить экскурсии он нашел воспоминания одной писательницы из 2017 года. Там говорилось, что она пришла первой. Её пустили в просторный кабинет с вискозными занавесками, он был обставлен по всем канонам классического хай-тека. Наностулья, широкий наностол, по извилистым полкам бегали лабораторные крысы. Возле входных дверей стояли широкоплечие мужчины в масках доберманов и поводками в ушах. Один из них подошёл к ней и указал на место, которое она должна занять, в руках он держал ipad 8, в котором отсвечивалась схема рассадки собравшихся писателей. Она мельком заметила, что рядом со всей ней должен был сидеть поэт Шаргунов, а почётное место справа от президента заняла Линор Горалик, свежее издание её последнего романа уже лежало на столе. Писательница присела и начала нервно водить пальцем по гладкой поверхности стола, то и дело оглядываясь в прошлое: на лихие панталончики, в которые её наряжала мама, кусты рядом с деревенским домиком, щенков во дворе, которых она называла всячески аляповато и скорее инстинктивно, своё первое интервью с провинциальным актёром, глаза любимого, когда он увидел в её руках их первого малыша — Глебку. Её размышления прервал звук открывающейся двери. В ней показался президент. Судя по всему, это стало неожиданностью даже для доберманов, они расступились. А потом и вовсе исчезли. Она смотрела на Путина, как на точку в тесте на зрение. Он поприветствовал её взглядом из узких, едва заметных глазёнок и приземлился на кресло. Видимо, захотел опробовать его новыми ягодицами. Обе руки президента легли на стол и начали нарощенными ногтями отстукивать на нём что-то не слишком ритмичное. Он вновь повернулся к ней, отчего солнечный зайчик, который отсвечивался от его лица, присел на её глаза, и она на время ослепла. Это не мешало ей разглядеть огромную, выпирающую из-под туго застёгнутой рубашки, силиконовую грудь президента. Его огромные губы расклеились, и он обратился к ней:

— Ну что? Вы, писатели, всё ещё властители дум человеческих?