В Rewe на очереди в кассе я неожиданно встретил Эму. Нас разделяло две объемных спины, за которыми даже человек с идеальным зрением как у меня, ее, совсем невысокую, едва бы заметил. Она стояла уставившись в телефон, закручивая пряди светлых волос на палец. Волосы лились через правое плечо, облаченное в коричневого цвета куртку из заменителя кожи. Коричневый цвет, который она вопреки всему выбирала в качестве фундаментального для всего гардероба, на мой скромный вкус разжижал ее красоту, делал ее совсем неприметной, впрочем не уверен, что ей нужно было каким-то образом выделяться. До меня уже успела донестись, по обыкновению переданная Каспером, сплетня, что она уже как месяц встречалась с Мареком Мразиком из словацкого маркета и мне можно было не переживать из-за очередных упущенных отношений, заранее обреченных на провал. Погрузившись в эти размышления, я не сразу заметил, как она машет мне рукой с привычной милой улыбкой, выскобленном на фарфоровом лице.

Она затащила меня в раменную через дорогу от Rewe, мимо которой я ходил уже тыщу раз, думая зайти, но каждый раз душила жаба отдавать 15 евро за тарелку горячей лапши, Эма же сказала, что обожает рамен, но за самым вкусным лучше ехать в Дюссельдорф, ребята из японского маркета подсказали парочку хороших мест.

Внутри пахло бульоном тонкоцу и подгоревшим чесноком, над стойкой висела грифельная доска с меню, написанным от руки, где половина позиций была зачёркнута. Мы сели у окна, за которым мигала вывеска Rewe, и я вдруг понял, что впервые за долгое время я был наедине с девушкой.

Рамен стоил не пятнадцать евро, а четырнадцать девяносто, и он был именно тем, чем я его и представлял: сваренным пакетом лапши с нарезанным луком, над которым долго и уважительно дышал человек в бандане. Половинка яйца лежала на поверхности бульона желтком вверх, как маленькое солнце над затопленной тайфуном деревней. Эма ела быстро, наклоняясь к чашке, и говорила, не переставая, — про то как ей нравится в Германии: про рейвы в Кельне, про ТК Макс, про японский квартал в Дюссельдорфе, про то, что настоящий тонкоцу варят восемнадцать часов.

Я как-то удачно пошутил, она засмеялась, и я понял, что за четыре месяца молчания я забыл, как это работает — как она смеётся первой половиной лица, а вторая остаётся серьёзной, наблюдающей, и как из-за этого всё время кажется, что тебя оценивают, и что оценка, скорее всего, положительная, но ещё не окончательная.

Два месяца назад мы обедали с ней и я растворялся в парах ощущения, что вокруг нас никого нет. Это была не дружба и даже не флирт, это было то, что какой-нибудь мачо из тиндера назвал бы “флиртательством”, та самая неуловимая категория человеческих отношений, которую ты придумываешь сиюминутно и также сиюминутно можешь от нее избавиться, ведь за ней, как за например страстью или за любовью, не стоят столетия человеческих отношений, полные драм, войн и смертей. Она рассказывала мне про свою мать в Кошице, а я ей — про то, как защищал диплом по семантике переходности в романе Андрича, и как декан, глядя в окно, спросил: «А чем вы будете зарабатывать?» — и как я тогда ещё думал, что это была грубость, а не пророчество.

Пока она дула на палочки с намотанной лапшой, я поймал себя на том, что смотрю на неё так, как, наверное, оруэлловский Уинстон смотрел на Джулию — не как на женщину, а на саму возможность того, что в этом мире ещё осталось чо-то живое, выбравшееся за пределы сетей математических натяжений. Мне нравилось плутать в фантазиях, что наш лёгкий флирт — был наш маленький бунт против системы, в котором мы прятались от трекеров времени, Workday и постоянно виснущего CBT. За нами следило не Министерство Любви, а «люди и культура», аллокейшн тим, комплайнс, воркфорс, псевдопсихологи, Матильда, Абдул, бдительные коллеги типа Джесура и целая армия людей в фирмах подобных Компании были надрессированы следить за нами. И я вдруг осознал, что все это делали живые люди, а не безликая коробка с нашинкованными на мелкие кубики токенами из сай-фай блокбастеров.

Не знаю, что на меня нашло. Наверное, всё та же усталость, которая превращает осторожность в безрассудство: человек молчит месяцами, а потом вываливает первому встречному то, что кто-то пишет ему угрожающие сообщения через чат-бот. На середине этого предложения я вдруг поймал себя на отвратительной мысли, что возможно я делал это, чтобы вызвать у неё жалость. Эма в свою очередь слушала, помешивая палочками лапшу, и не выглядела ни напуганной, ни растроганной. И вот она уже знала все про угрозы, про едва случившийся со мной нервный срыв из-за всех этих увольнений.

Она выслушала до конца. Потом сказала:

— Это два разных человека.

— Что?

— Тот, кто написал жалобу, и тот, кто пишет тебе записки. Это не один и тот же человек.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что того, кто написал жалобу, уволили. — Она сказала это спокойно, как будто сплетничала с подружкой. — В ту же волну, на прошлой неделе. Значит, это кто-то другой. Значит, у тебя больше хейтеров, чем ты думаешь.

— Эма. Откуда ты это знаешь?

Она пожала плечами. Отпила чай.

— От Джорджа.

— От Джорджа?

— Ну да.

— От того венгра из HR?

— Мы с ним хорошо общаемся, — сказала она.

И улыбнулась улыбкой человека, который на секунду вспомнил что-то приятное и не собирается этим делиться.

На следующий день Каспер нашёл меня у кофе-машины на четвёртом этаже, где мы всегда стояли ровно в 8:48, потому что на здесь всегда были фрукты и не было очередей, потому что на четвертом недавно уволили 200 человек.

— Ты в курсе? — сказал он, не здороваясь.

— В курсе чего?

— Про “людей и культуру” и блондинку из словацкого маркета.

Кофе-машина закашлялась и выдала мне вместо кофе ржавую бурду.

— Ты же говорил, что она с Мареком Мразиком?

— Я говорил месяц назад. — Каспер посмотрел на меня с той жалостью, с какой смотрят на людей, не понимающих, как устроен мир. — Марек был в марте. Сейчас апрель, Марко. — меня уже не удивляло, что Каспер узнает все раньше меня. — В первый раз Яна из русского маркета видела их после грилль-пати, на которую ты не пошел. HR увёл её пьяную к такси. Все ещё думали — ну, довозит до дома, он же HR, а потом их видели в субботу в «Ингвере».

— И вас не смущает, что он эйчар? — ровно в 9 я уже собрал вокруг себя кучку выживших в опенспейсе, когда я говорил, мой голос срывался то куда-то вниз, то в почти писклявый подростковый регистр.

Мне казалось, что люди типа Джорджа, проходящие ежегодный сорокаминутный тренинг под названием «Respect@Work», с обязательным квизом в конце, где надо выбрать, что делать, если коллега положил руку тебе на плечо (варианты: а) промолчать, б) сообщить, в) сообщить *немедленно*), люди знающие наизусть все про power imbalance, про то, что принцип согласия не работает там, где один может уволить другого, такие люди не могут просто взять и начать трахать своих подчиненных.

Но вот ты видишь, впервые попав в корпорацию, что такой человек заводит интрижку с девушкой из словацкого маркета в два раза моложе его, чью анкету он подписывает, чей контракт он продлевает, чью зарплату он знает наизусть, и к тому же рассказывает ей кто нажаловался на меня начальству за то, что я посмотрел на него.

Сколько лет прожила эта религия? Пять? Семь? Куда делись хваленые этика, разнообразие, инклюзивность, DEI, темнокожие лесбиянки с инвалидностью в кресле президента? Я помнил, как несколько лет назад я смеялся над романом Джонатана Коу про брексит — а точнее над сюжетом преподавательницей Софи, которую вытащили на дисциплинарную комиссию за случайное, брошенное вскользь замечание в адрес трансгендерной студентки. Как это было смешно! Как точно была высмеяна эта тирания вежливости. Через пару лет этот эпизод можно будет спокойно выкинуть из книги, так как люди из будущего не поймут как какой-то «трансгендер» может уволить преподавателя из университета. Читатель будет листать и морщиться: «какая-то устаревшая мелочь». Ведь людей на улице снова обзывают обезьяной, называя это свободой слова, преподавательницы курсов для мигрантов и депутаты бундестага пишут колонки про трансвойска, оккупирующие туалеты. Потому что люди, еще вчера получившие немецкий паспорт, на котором не просох чернильный отпечаток, пишут в семейный чат, что надо голосовать за AfD, потому что их задолбали мигранты.

— То есть по нашему же полиси, — продолжил я, — этот венгр — готовый промпт. Начальник, использующий служебное положение для сексуальной связи с подчинённой.

— Считай, что твоя словачка занимается полевыми исследованиями в рабочих целях. — выпалил Маркус

В этот момент появился Джесур с кружкой «WORLD’S OKAYEST ANNOTATOR». Проигнорировав то, о чем мы говорили он с пафосом присущему партработнику объявил, что в июне намерен избираться в совет сотрудников и рассчитывает на то, чтобы мы поддержали его кандидатуру.

— Надо разобраться с безобразием, которое тут творится.

Мы замолчали, а через двадцать минут в чате сообщили, что Клиент прислал тридцать восемь страниц новых гайдлайнов. Там теперь отдельный раздел про «Сексуальные преступления», где языковым моделям запрещалось раздевать знаменитостей больше чем на 70%.