Лейблы. Глава 26

Первый взрыв, организованный Ирландской Республиканской Армией, прогремел в 1920 году — если считать от Ирландской Республиканской Армии как таковой, а не от её многочисленных предков, кузенов и незаконнорожденных детей, потому что ИРА размножалась почкованием, как гидра, и каждая новая голова считала предыдущую предательской. Официальная ИРА, Временная ИРА, Настоящая ИРА, Продолжающая ИРА — звучит как перечень редакций программного обеспечения, и в каком-то смысле так оно и есть: каждый апдейт обещал больше свободы Северной Ирландии от британской короны, и каждый апдейт стоил чьих-то ног, рук, детей в колясках у витрин универмагов Белфаста.

Они взрывали пабы, вокзалы, солдат, случайных прохожих — потому что другие методы, по их мнению, не работали: петиции читались и складывались в архив, марши разгонялись, парламентские фракции покупались или дискредитировались, а колония оставалась колонией. Терроризм стал их политическим языком, их способом сказать «мы существуем как нация» на языке, который метрополия не могла не услышать.

ЭТА в Стране Басков делала примерно то же самое более 50 лет, только с большей склонностью к похищениям. Они похищали бизнесменов ради выкупа, а деньги шли на оружие, оружие шло на генералов Франко, потом на демократически избранных министров, потом на муниципальных советников маленьких городков, у которых были жёны и собаки. «Красные бригады» в Италии семидесятых пошли дальше в теоретическую сторону: они читали Грамши, спорили о диктатуре пролетариата и в 1978 году убили Альдо Моро, лидера христианских демократов, продержав его пятьдесят пять дней в народной тюрьме, где он писал письма жене. Казалось бы, всё это делалось ради высоких целей — сбросить колониальную власть, покончить с франкистским наследием, освободить рабочий класс от капитала — и казалось бы, насилие было единственным доступным языком борьбы за справедливость. Насилие было способом принести мир и свободу в страны, охваченные властью диктаторов, седых дедов в чалмах и поклонников Маркса и Ленина во френчах. Вьетнам, Чили, Ирак, Афганистан, Иран. “Мы пускаем ракеты по жилым кварталам и школам ради мира” — кричали воины света со страниц газет и с трибун пресс-конференций, — “выходите на улицы и мы можем вместе свергнуть ваших угнетателей!”, когда народ выходил никто ему не помогал, а затем на голову летели те же бомбы. Как легко все переворачивается с ног на голову, непонятно кто в этой системе плохие дяди, а кто хорошие, что для языковой модели функционирует совсем иначе, она четко должна понимать, кто плохой, а кто хороший и не важно какую цель преследует автор запроса: пишет ли он альтернативный роман, который разрывается от сцен насилия, которое, автор конечно же осуждает или же это группа малолетних террористов

Обо всем этом я размышлял,  готовясь к очередному рабочему дню, пока шёл от остановки трамвая до бывшего здания сталелитейной компании, которое арендовала Компания. Размышления заполняющие мою голову стремительно, как рождественские украшения елку, приводили меня и раньше к тому, что я временно отключившись от реальности, пропускал остановку и проезжал лишние три или четыре. В прошлом году точно таким же образом я сел в ICE на соседней от моей платформе и уехал во Франкфурт, когда мне нужно было в Ганновер. Времени до начала смены оставалось достаточно и я решил прогуляться по блёклому утреннему городу. Было ещё холодновато, но обещали, что со следующей недели всё распустится, и мы будем ныть о новых рекордах, которые поставят градусники, потому что ныть о погоде — единственная политическая деятельность, которая ещё не признана экстремистской ни в одной юрисдикции.

По пути я встречал спешащих на тренировку здоровенных мужиков с большими черными сумками, набитыми протеином, полицейских привязавшихся к какому-то забулдыге в лохмотьях, чей язык видимо настолько опух, что невозможно было разобрать ни слова, сотрудниц сетевых магазинов, продающих всякое ненужное дерьмо, неспешно раскладывающих товары на улице. Конечной точкой в программе маршрута, если идти в Компанию с южной стороны здания входила курилка у дворового фасада. Там собирались другие агенты с лениво болтающимися бейджами, те самые, которым, чтобы включиться в работу, нужно было выпить минимум две чашки кофе и выкурить сигарету. У цилиндрической пепельницы стояла Яна из русского маркета. Это была женщина лет тридцати пяти в сером лёгком пальто, накинутом поверх черной шелковой блузки с глубоким вырезом. Русые волосы до плеч, подстриженные ровным каре, которое она, судя по всему, подравнивала сама перед зеркалом в ванной, чтобы не платить немецким фризерам лишние 40 евро. Она смотрела на людей с тем прищуром, который у людей из Восточной Европы появляется годам к двадцати пяти и уже не проходит — как будто она всё время пытается прочесть мелкий шрифт. Никто не знал из какой она страны, сколько гражданств имеет, кем работала и сколько ей лет, но зато Яну знали все, кто когда-нибудь спускался к курилке или ходил на всевозможные сборища.

На вопрос «как дела» она, как и все русские, ответила жуткой историей: её знакомую вчера в Москве посадили по делу о терроризме.
— Терроризме? — переспросил я, стараясь звучать так, как звучат все немцы, когда слышат слово «терроризм»: с правильной смесью тревоги и профессионального интереса, потому что мы всё-таки боремся за безопасность интернета.
— Она юристка, — сказала Яна, выдыхая дым в сторону парковки. — Работала в правозащитной организации. Государство их недавно признало террористической. Всё.

Тогда мне пришло осознание, что я знаю террориста через одну выкуренную сигарету. Как быстро всё, что конструирует человек, поддаётся инфляции — покажется нам, если не вчитываться в историю. В якобинской Франции слово terreur было изобретено самими якобинцами как позитивный термин: террор во имя добродетели, декретированный Конвентом, чтобы отделить настоящих республиканцев от подозрительных. Через год «подозрительным» оказался сам Робеспьер, и его отвезли на ту же гильотину, что и предыдущих врагов народа — понятие пережило своих авторов, как это обычно бывает. В царской России народовольцев называли террористами, что было хотя бы точно; в сталинской России террористами стали называть уже кого угодно — инженеров, поэтов, крестьян с лишним мешком зерна, — и Особое совещание штамповало приговоры за «террористические намерения», доказательством которых служил анекдот, рассказанный на кухне. В маккартистской Америке слово было мягче — «подрывной элемент», — но работало по тому же принципу: назови, и человек перестанет существовать в приличном обществе. В современном Египте после 2013 года «террористической организацией» объявили «Братьев-мусульман», а заодно и всех, кто им сочувствовал, что оказалось удобным способом посадить примерно шестьдесят тысяч человек, включая журналистов, которые всего лишь брали интервью.

На прошлой неделе мы получили от Клиента инструкции, что, теперь, работая на национальных языках, что в нашем случае происходило очень редко, мы должны учитывать локальные особенности и юрисдикцию стран, которые на этих языках говорят. Это значит: если мы пишем на хохдойче, секс-работа перестаёт быть нелегальной, зато мы больше не можем свободно продавать оружие. Если пишем по-русски — всё, что не понравится Путину, автоматически подпадает под «терроризм». А что делать несчастным иранцам и афганцам в соседнем опенспейсе — блокировать любые промпты, несущие сколь-нибудь светский характер? Иногда мне казалось, что на стороне Клиента не осталось живых людей и что инструкции нам, людям, о том, как учить машины, пишут другие машины, — но потом я вспоминаю про американцев и их знание географии, других стран и культур, и все вставало на свои места. Да что я говорю, в Германии не каждый знает, что происходит в радиусе сорока километров от его или ее дома. Мы — недалёкие существа. Это наша защита.

Включив компьютер и продолжив работать над этим текстом, прячась от глаз болтающихся вокруг тим-лидеров, я часто ловлю себя на мысли: а зачем я его, собственно, пишу, если ни один издатель за него не возьмётся? Я слышал, что для многих издательств стало бытовой практикой пропускать рукописи через нейросети — распознать очевидные ошибки, оценить рыночный потенциал, вынести вердикт «печатать / не печатать» или какие элементы повторяются или избыточны и во сколько раз надо сократить то во что живой автор вложил душу. Душа — еще одна сущность, покрытая ржавчиной инфляции. И получается, что почти любая модель, обнаружив нарушение собственной политики, либо не порекомендует роман к изданию, потому что в её алгоритмах загорятся красные огни, либо сразу заявит на меня в полицию как на писателя-террориста. Не издадут, потому что подумают, что я ненавижу евреев. Или наоборот — что я поддерживаю оккупацию Газы. Что в этом романе плохая репрезентация женщин. Или что я в очередной раз ущемил белых мужчин, выставив их слабаками, засунув их всех в образ такого неудачника как я. Что здесь много стереотипов, хейта и жестокости, — но, дорогие модели, такая уж у нас работа: prompt evaluator оставляет моральные нормы за пределами этого серого здания с затемнёнными окнами, а потом идёт домой и смотрит “очень странные дела”, как все.

Пока Маркус дергал моей мышкой, чтобы я не улетел в unavailable, я прошёлся по опенспейсу и посмотрел, у кого что открыто. У Ясмины из арабского маркета — «Иммовельт», трёхкомнатная в Оберкасселе за девятьсот евро, что, конечно, скорее всего приманка мошенников, чтобы собрать данные. У высокой блондинки из датского маркета — «Косынка», классическая версия. У Мехмета из турецкого — «Тайм-гессер», я, кажется видел эту картинку, многие ставят 90-е в Аргентине, но это нулевые в Италии. У толстяка из венгерского маркета — Википедия, статья про румынского короля Кароля II, что для десяти утра среды выглядит подозрительно осмысленно. У кого-то из иврита — «Кляйнанцайген», подержанные велосипеды, категория «горные, до трёхсот евро». У широкоплеченго афганца, который делает по 200 промптов за смену открыт CBT, но никаких keep it short. Он обернулся и посмотрел на меня как на умалишенного, затем вернулся к монитору и открыл вкладку с Gmail, и в нем было новое письмо в привычном безвкусном дизайне, которое афганец открыл, продолжая дрыгать мышкой на соседнем мониторе

Тема: Визит Клиента — четверг, инструкции
Дорогие все,

В четверг ожидается визит представителей Клиента. Просим соблюдать следующие правила: никакой еды на рабочих местах; никаких посторонних предметов на столах (кружки, фигурки, фотографии, растения); никакой одежды, висящей на спинках стульев; никаких наушников; никаких подкастов; никаких посторонних сайтов. На экранах должны быть открыты только CBT и другие рабочие инструменты. Пожалуйста, приведите рабочие места в понядок не медленно и будьте профессиональны.

С уважением, Абдул.

Я представил себе Клиента — точнее, попытался представить, потому что Клиента никто из нас никогда не видел, Клиент существует как облако, из которого прилетают инструкции. Наверное, у Клиента есть тело — какое-нибудь молодое, максимально разнообразное, женское, небинарное, с цветными волосами, в простой и свободной одежде.

Я примчался обратно к своему месту. Маркус уже отвлёкся от дрыгания мышкой что-то оживлённо втолковывая Лилли, размахивая руками. В польский маркет добавили маленького мужичка с сальными волосами, всё время носящего старомодные сюртуки. Без особой причины Маркус прозвал его Малыш Пиггелди из детской восточногерманской передачи про двух поросят-философов, которую видимо Маркус смотрел ребёнком в Кемнице.

— Смотри, опять Пиггелди идёт! — повторял Маркус, каждый раз когда поляк в сюртуке следовал по своим делам прочь из опенспейса.

Я посмотрел на свой статус. «Unavailable — 15 минут. Люси уже наверняка заметила. Придётся опять просить её поменять — сказать, что обсуждал промпты про терроризм — где грань террора во благо, а после этого я полезу в Workday смотреть имена сотрудников, засевших в дебрях голландского маркета, ибо именно там на экране передо мной мелькнуло заветное keep it short.