Рискну предположить, что так называемые «гайдаевские комедии», которые жители всего бывшего СССР и особенно России пересматривают на Новый год, давно слились в общественном восприятии в нечто гомогенное: с экрана звучат прилипчивые эстрадные и джазовые мотивы, раннебрежневские картины проникнуты духом Оттепели, там есть нервный очкарик Шурик, его легкомысленные возлюбленные, и, конечно, трикстеры — от афериста Жоржа Милославского до зловещей троицы Труса, Балбеса и Бывалого. Герой попадает в комические ситуации, но в конечном итоге выходит сухим из воды, веселя других персонажей и зрителей.

Однако это сходство представляется нам иллюзорным. Бо́льшая часть фильмов, прославивших Л. И. Гайдая на всю страну, — те же «Иван Васильевич», «Операция Ы» или даже квазидетективная «Бриллиантовая рука» — однозначно тяготеют к комедии положений с довольно простым (пусть и крепким) юмористическим наполнением и зачастую совершенно статичными, функциональными персонажами. Я не берусь давать оценку этому жанру и «лёгкому кино» в целом, но среди других культовых картин режиссёра особняком стоит «Кавказская пленница», которая литературно основывается на немецких Bildungsroman (романах воспитания) и герои которой буквально воспроизводят ключевые, «ядерные» паттерны классической теории психоанализа, выведенной Зигмундом Фрейдом.

Несмотря на то, что у нас нет точных свидетельств об отношении режиссёра Леонида Гайдая или сценариста Якова Костюковского к ортодоксальному фрейдовскому психоанализу, в нашу пользу играет Intentio Operas (см. У. Эко — Lector in fabula): сценарий «Кавказской пленницы» по своей внутренней структуре фактически цитирует некоторые главы монографии Фрейда «Тотем и табу», посвящённые восстанию против тирана-Праотца в доэдипальном архаическом обществе.

Чтобы разобраться в скрытом содержании фильма, мы интерпретируем его сюжет в оптике классического психоанализа, с использованием присущей терминологии, теоретического материала и конечной установки на вербализацию и интеграцию бессознательных поступков Шурика и других персонажей. Изучая внутреннее строение фабулы «Кавказской пленницы», мы разделим её на два крупных смысловых ядра, которые почти полтора часа существуют параллельно, но поразительно сходятся в конце: во-первых, это диахрония характера Шурика и укрощение его бессознательного и, во-вторых, коренные преобразования в кавказском «сааховском» районе, инициированные тем же Шуриком и в конечном итоге поспособствовавшие переходу от общества Орды к обществу Закона. Итак, мы будем двигаться в хронологическом порядке, от первых минут ленты к последним.

Некоторые детали, особенно визуальные, намеренно оставлены вне фокуса настоящего эссе. Автор предоставляет тем самым простор для новых интерпретаций и конструктивной полемики.

Фильм открывает монолог ироничного рассказчика, констатирующего, что всю историю «Кавказской пленницы» мы знаем исключительно со слов Шурика: у нас нет ни документальных сведений, ни других свидетелей похищения Нины, ни даже названия района, в который с этнографической экспедицией отправился московский студент.

«Эту историю рассказал нам Шурик. <…> Может быть, эта история — всего лишь легенда, но, по словам Шурика, она действительно произошла в одном из горных районов. Он не сказал, в каком именно, чтобы не быть несправедливым к другим районам, где могла произойти точно такая же история», — сообщает закадровый голос, акцентируя внимание на том, что Шурик, как собиратель фольклора, мог и сам сконструировать легенду о своих «новых приключениях».

Конечно, ни о каком конкретном районе не может идти речи, поскольку мы имеем дело не с географическим или культурным Кавказом, а с собирательной проекцией Кавказа в голове столичного студента, весьма далёкого от реалий юга страны; с тем, как именно он воспринимает регион в своем бессознательном. Именно поэтому в райцентре, вотчине Саахова, удивительным образом сосуществуют и не противоречат друг другу христианская часовня и поминания Аллаха, культ застольного винопития и притчи о восточной мудрости в стиле Ходжи Насреддина, экзотика периферии и секулярная, в общем-то среднесоветская, действительность. Парадоксально, но этнографическая точность не так волнует этнографа Шурика — фактические знания вытесняются, поскольку в ходе следующих нескольких дней ему предстоит столкнуться с явлением более масштабным и структурным, чем легенды, сказки и тосты.

Первая сюжетная сцена задаёт настроение всему фильму и раскрывает неврозы, которым поддаётся как Шурик, так и познакомившийся с ним местный житель Эдик. Оба они — одинокие молодые люди, играющие в своих обществах скорее пассивную роль: Эдик работает водителем машины скорой помощи (не исцеляя людей, а лишь везя их в больницу), а Шурик пишет диплом или диссертацию о легендах и тостах (не сочиняя сами тексты, а лишь их интерпретируя). Оба до поры до времени глухи к живительному Эросу и ведомы агрессивным Танатосом: подчиняясь импульсам Ид, они не сублимируют разрушительную энергию в деятельность, а физически вымещают бессознательные травмы на окружающих объектах, будь то попытка Шуриком погнать вперёд упрямого осла или «град» ударов Эдика по капоту и дверям маломощного фургона.

В момент максимальной фрустрации и отчаяния мимо молодых мужчин проходит «спортсменка и комсомолка» Нина, которую Шурик пока не знает. Девушка чудодейственно витальна: её красота, стройная спортивная комплекция и уверенная осанка пробуждают в Шурике и Эдике забытое либидо и настолько сильный и неожиданный Эрос, что их «аппараты» — осёл и фургон скорой помощи, ранее упрямо стоявшие на местах — автоматически приходят в движение. Неслучайность мотива подтверждает следующий же сценарный ход, когда осёл Шурика отказывается двигаться в каком-либо направлении кроме направления пути Нины, следуя за ней практически маниакально. Бессознательное даёт Шурику ещё один сигнал, и он всё-таки неловко знакомится с героиней.

Уже в городе Шурик приступает к сбору информации и изучению тостов «на практике», и мы более подробно знакомимся с особенностями его личности и характера — в том числе в психоаналитическом аспекте. Шурик — городской интеллектуал, выходец из университетской среды и, как хочется верить, талантливый и эрудированный студент. У героя высокоперспективное Эго, способное на анализ происходящего вокруг и самоанализ, правда это качество нивелируется одновременно гипертрофированным, сверхневротическим импульсивным Ид и жёстким, но крайне уязвимым Супер-Эго, из-за чего в незнакомой обстановке и под влиянием алкоголя он срывается и регрессирует в детство — предположительно, в оральную стадию.

Я не намерен препарировать каждый произнесённый в фильме тост (а их — добрых полдюжины как минимум и они заслуживают отдельной интерпретации), однако самое известное пожелание из «Кавказской пленницы» о том, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями, проигнорировать невозможно — это просто хрестоматийная ода классическому психоанализу с его Принципом удовольствия и Принципом реальности. С последним Шурику примириться ещё предстоит.

Пьяный дебош Шурика срывает открытие Дворца бракосочетания и бессознательно выражает его отношение к фигуре Отца, невольно привлекая также внимание Нины, выступающей здесь впервые в роли Жены или возможной Матери. Тем не менее, Супер-Эго не парализовано, оно «просыпается» и сковывает героя виной, когда на утро отступают Ид-импульсы. Не удовлетворено и Эго: напившись, Шурик, конечно, едва ли способен вести структурированные записи. На помощь студенту, попавшему в переплёт, внезапно приходит крупный районный чиновник, товарищ Саахов, и вот на его примере я предлагаю сделать небольшое отступление, описав устройство архаического общества N-ского района, куда в экспедицию и приехал Шурик.

Всемирно известный биолог Чарльз Дарвин, на заметки которого в книге «Тотем и табу» ссылается Фрейд, утверждал, что первобытное общество представляло собой Орду — закрытый клан, в котором вся полнота власти и все женщины реально или потенциально принадлежали Отцу Орды — самому сильному и авторитетному мужчине круга. Фрейд, разделяя это антропологическое представление, указывает: Отец, воспринимая других мужчин и своих Сыновей как опасных конкурентов, жёстко ограничивает их власть и доступ к женщинам посредством кастрации — осуществляя её символически и угрожая реальным актом. В таком доэдипальном обществе не существует единого Закона, а Порядок подменяется или произволом Праотца, или абсурдными «понятиями», которые обычно рационализируют и оправдывают его разрушительные импульсы. Вождь может быть по-человечески дружелюбным или даже чувствительным, однако Сыновья одновременно его боятся, любят и ненавидят. Поскольку общество N-ского района перенимает внешние черты советского общества 1960-х, то и рычаги давления у Саахова не физические, а материальные и административные.

Торг Саахова и Джабраила по поводу Нины очень явственно иллюстрирует архаический механизм Присвоения Жены: со стороны он выглядит «честной» (пусть и аморальной) сделкой, однако Джабраил, как Сын и при этом коллаборационист, не может от неё вовсе отказаться — Нина будет продана Вождю, и это вопрос исключительно цены, которая бывает высокой или низкой. Отказ будет означать для дяди Нины потерю привилегий (работы «элитного» водителя) и «доступа к телу» чиновника, а в худшем случае — изгнание и неволю («бесплатную путёвку в Сибирь»). Джабраил всё же искренне любит племянницу, но страх перед возмездием первобытного Отца перевешивает, а видимая скупость и стремление к выгодной компенсации лишь рационализирует это глубинное чувство.

Доэдипальная «первобытность» N-ского района не является вселенской: Саахов достаточно рационален и расчётлив, чтобы понимать, что в крупных городах страны и вообще в «метрополии» торжествуют совершенно иные, модернистские порядки, и для собственного выживания и сохранения власти в кавказском районном микрокосме Вождю необходимо апроприировать черты типичного советского бюрократа. Так запускается механизм расщепления. Для аудитории извне Саахов то разговаривает газетными клише («крупный научный работник», «несчастный случай на производстве»), то руководит протокольными мероприятиями (такими, как, например, открытие Дворца бракосочетаний), то насаждает гротескный бюрократизм (распоряжаясь предоставить тосты в письменном виде и трёх экземплярах). В то же время за этой скорплупой цивилизованности и благопристойности скрывается исполнение всех упомянутых выше функций жестокого Праотца.

Тогда же, после первого искушения Сааховым, в историю «Кавказской пленницы» вступает уже знакомые нам бандиты по кличкам Трус, Балбес и Бывалый. Гипотеза о том, что Л. Гайдай в их лице изображал грехи или демонов, снискала последние годы популярность в Интернете, но есть и иная интерпретация их нечеловеческого, жуткого поведения. Так, «троица» представляет собой разные персонифицированные аспекты Ид Шурика.

Трус — воплощение трусости и безволия, малодушия, неврозов Шурика, это «злой двойник» главного героя, интеллигентный и довольно безобидный, но в сочетании с другими «ипостасями» Ид его действия особенно циничны. Трус одет в городскую одежду, приличную лишь на первый взгляд — белый костюм испачкан, измят и даже местами изорван. «Жить хорошо» — деликатно констатирует Трус, попробовав свежего пива из бочонка.

Балбес же прибавляет: «а хорошо жить — еще лучше». Он убеждённый сластолюбец и чревоугодник («Если б я был султан, я б имел трёх жён»). В образе Балбеса безусловно доминирует карнавальность и игровое начало — он проводит сеанс одновременной игры в домино, шутит про «украденного члена партии» на грани нормативной этики, прикуривает от газыря, имитирует баранье блеяние. Он больше всех разговаривает, но содержания в его речах ещё меньше, чем у подельников. С пульсирующим гедонизмом Балбеса сочетается наивность, в которой отражается, конечно, наивность Шурика, увлекшегося «собиранием» тостов и искренне поверившего в инсценировку «древней традиции» похищения.

Бывалый же — Танатос как он есть, агрессивный и крупный мужчина, который даже урок такого пластичного и позитивного танца, как твист, преподаёт на примере раздавленных, то есть физически уничтоженных сигаретных окурков. Бывалый — крепко сбитый бугай, молчаливый лидер кружка бандитов и, к тому же, владелец их машины (иными словами, он «рулит» ими и выбирает направление операций). В образе грузного и лаконичного Бывалого, как в кривом зеркале, отражается физическая слабость Шурика, его многословие и полное отсутствие лидерских и волевых качеств.

Необузданные импульсы Ид доставляют Шурику неудобство и портят его жизнь, хотя он не понимает этого сразу — на бессознательную внутреннюю боль намекает их неловкое «знакомство» во время первой встречи лицом к лицу.

Бессознательная тяга Шурика к Нине наконец приносит первые осязаемые результаты: в горах они упражняются в спортивном туризме и альпинизме. Тренируясь залезать в спальный мешок, главный герой, сам того не подозревая, готовится и к собственной символической кастрации и изоляции, и к похищению Жены, то есть Нины. Между ними возникает сексуальное напряжение, которое никак не реализовывается, причём, вероятно, по воле Нины: она пока не замечает в Шурике необходимой смелости и «мужских качеств», которые могли бы освободить её из-под гнёта Орды. Тем не менее, эмоциональная связь между ними устанавливается уже тогда.

Шурик осознаёт статус Нины, как Женщины, лишь узнав от Джабраила, что у неё якобы есть жених. Эго Шурика искренне хотело бы принять участие в постановочной — он верит лжи шофёра Саахова — церемонии для своих исследований, однако ревность и разочарование в собственных усилиях вынуждают психику регрессировать к довольно примитивному защитному механизму — избеганию. Шурик поначалу отказывается, ссылаясь на вдруг появившиеся «дела», что не помогает: Джабраил вновь обманывает Шурика, намекая на затаённое неравнодушие Нины к нему. С тяжестью на душе Шурик соглашается участвовать в архаическом обряде похищения (присвоения) невесты.

Шурик перешёл черту. Ранее, будучи человеком извне, наполовину туристом и командированным учёным, он пребывал вне архаичного N-ского общества и также легко завёл знакомство с Ниной, которая хоть фактически и была городским жителем, формально принадлежала к клану. Скооперировавшись с Джабраилом и троицей бандитов, Шурик символически уподобился одному из Сыновей Саахова, приняв его правила игры и согласившись преподнести ему очередную Жену. Прямо перед похищением Нины Шурик «прощается» — эта деталь заслуживает примечания, и она ещё отзовётся ближе к финалу картины.

Местная милиция в «Кавказской пленнице» бездействует. Институция, призванная, в идеале, защищать Закон и Порядок, не в состоянии исполнять свои обязанности, поскольку ни о Законе, ни о Порядке в архаическом обществе Орды не может идти и речи: тот самый «волюнтаризм», упомянутый острым на язык Балбесом, характеризует как раз поведение Саахова. Милиционер игнорирует похищение, бессознательно сопоставляя его с застольем — действом совершенно культурно привычным и даже приятным.

Шурик прозревает после общения с женой Джабраила (по всей видимости, тоже бесправной и бездеятельной), тайно недовольной аферой мужа. Сочувствуя тяжёлой доли женщин в архаичном обществе Орды, Шурик проживает идентификацию с жертвой, сопоставляя активную, умную и спортивную Нину с уставшими кавказскими жёнами, смирившимися со сложившимся положением вещей. Кроме того, Шурик сталкивается с демистификацией: становится очевидно, что никакого исторического фольклорного обычая не существует, а за ним укрыты абсурдные устои преэдипального общества. Супер-Эго Шурика, сформированное в обществе Закона, требует радикальных действий, и вина за попустительство его Ид настолько сильна, что Шурик решает вызволить Нину, собственноручно «отменить» свой проступок. Анна Фрейд, систематизируя учение знаменитого отца, назвала этот защитный механизм аннулированием.

«Я её украл, я её и верну!»

Саахов, пребывающий пока вне подозрений, показательно гневается на бандитов и называет похищение Нины бессовестным и аморальным, используя маску Власти и мимикрируя под государственное Супер-Эго, которым на самом деле в доэдипальном обществе и не пахнет. Чиновник следует по типичному пути перверсии, эксплуатируя внешние признаки Закона ради реализации собственного наслаждения, что является как раз полной противоположностью сути Закона.

Укрепившемуся Супер-Эго (которое впоследствии послужит двигателем успешной сублимации Ид) для активных действий со стороны Шурика мало простого чувства вины за похищение; необходима по меньшей мере рационализация: Шурик отказывается от увещеваний Саахова и не принимает подачки (а на практике — попытку отделаться от опасного свидетеля) от ещё симпатичного ему чиновника, потому что в противном случае под суд бы якобы попал именно Саахов — за злоупотребление властными полномочиями. Вождь начинает усматривать угрозу в новоявленном Сыне и подвергает его особенно жестокой символической кастрации: спаивает, а затем, публично опозоренного за очередной дебош, направляет в изоляцию — в сумасшедший дом.

Поскольку Нина на протяжении практически всего сюжета представляется более цельным и зрелым Эго, чем Шурик, ей не составляет труда избавиться от навязчивых Труса, Балбеса, и Бывалого. Их совместному танцу под песню «Если б я был султан» предшествует отрывок из сюиты «Шахерезада» Римского-Корсакого, знаменующий переход Нины от регрессивной позиции пассивной жертвы к идентификации со смекалистой восточной красавицей Шахерезадой, сохранившей жизнь благодаря хитрости и бдительности. Она скрывается от троицы в моменте, однако сталкивается с более серьёзным обстоятельством: её конфликт лежит не в плоскости бессознательного и борьбы Ид с Супер-Эго, а скорее (и что более важно) в психосоциальной плоскости, в её принадлежности к доэдипальному обществу. Женщина, подобная Нине, лишена даже шанса на субъектность, когда и Отец Орды, и родственники-коллаборационисты, и коррумпированная система уже решили, что она станет собственностью и «товаром» Вождя.

Нина в очередной раз отвергает Саахова и поднимает «протовосстание», разбивая об него подарочную, фаллическую по форме бутылку вина и предпринимая первый шаг к кастрации Отца Орды. Бунт пока происходит только при доверенном лице и соучастнике преступления — Джабраиле — поэтому до публичного развенчания Саахова еще далеко. Низлагается и свидетельство материального благополучия похитителя — дорогой сервиз на двенадцать персон. Усилий одной Нины недостаточно для свержения тирана — ей жизненно необходима кооперация с мужчинами, то есть «Сыновьями» Саахова. Поведение самого чиновника из невротического становится откровенно психотическим: получив грубый отпор от ожидаемой Жены, он отрицает реальность (искренне не понимая, за что был избит) и проецирует грубость и беззаконие Ид-центричного доэдипального общества на светскую городскую молодёжь — будто это представители поколения Нины и Шурика на самом деле дурно воспитаны и не уважают ни старших, ни традиций.

Если Саахов после успешного, но в сущности бесплодного похищения Нины прибегает к циничной перверсии, то медицинский персонал психиатрической лечебницы, которой был вверён Шурик, действует тоньше: посредством интеллектуализации (приписывания Шурику симптомов белой горячки, которой на самом деле нет) и обесценивания (саркастического отношения к попытке героя отыскать прокурора). С некоторым грубым допущением мы можем говорить о бессознательности действий врача и медсестры, поскольку они не были в курсе заговора Саахова и искренне верили, что рассудок Шурика помутнился. Кроме того, и Праотец, и карательная психиатрия выступают своего рода хранителями прежнего архаического порядка: первый использует вторых в своих интересах, а вторые безоговорочно зависят от милости и административной поддержки первого. Даже гипотетическое подозрение Отца в преступлении — «законный» предлог обвинить индивида в сумасшествии.

Восстание Братьев против Отца, прототип которого подробно описан Фрейдом в «Тотеме и табу», начинается именно в психиатрической лечебнице: участливые алкоголики, также пострадавшие от репрессивной машины Саахова, катапультируют Шурика за пределы дурдома. Уже на улице тот встречается со старым знакомым Эдиком, который доверяет и сопереживает Брату-Шурику и соглашается на мятеж.

Предлагаю детальнее остановиться на персоне Эдика. Он выступал двойником Шурика и его «напарником» по неврозам, однако сформировался как личность не в мегаполисе, а в доэдипальном архаическом обществе. Потому он тянется к свободе и справедливости бессознательно, в отличие от Шурика. В бунте Эдика просматривается глубокая неудовлетворённость окружающей действительностью: как было сказано мной в начале эссе, активный, экспрессивный и деятельный молодой мужчина вынужден заниматься очень пассивной и к тому же обслуживающей работой водителя. Если у коллаборациониста-Джабраила труд «элитного» шофера и подчинение Отцу соотносятся с его отходчивым сангвиническим темпераментом и приносят привилегии (к тому же подкрепляются страхом кастрации), то деятельный холерик-Эдик, также испытывающий сильное либидо к Нине, не получает ничего кроме тарахтящего старого фургона и скромной зарплаты.

Перед финальным сражением, впрочем, героям (и особенно Шурику) необходимо разобраться с собственными «демонами» — с деструктивными импульсами Ид, которые персонифицировались в фигурах Труса, Балбеса и Бывалого и которые могли бы подвести в самый ответственный момент. Ни Шурик, ни Эдик не обладают такой наглостью и физической силой, как троица бандитов, зато их оружием становятся, как и у Нины, смекалка и интеллект.

Идентифицировавшись с фельдшерами и войдя в эту роль достаточно убедительно (Эдик, читая лекцию, явно чувствовал себя на своём месте), «революционеры» без труда низводят грозных бандитов под предлогом эпидемии ящура — те, как дети, регрессируют к анальной стадии (потеря контроля сзади) и покорно снимают штаны в ожидании неизбежного Укола. Трус дрожит от страха, Балбес пытается утешить себя знакомым запахом спирта, а Бывалый откровенно скучает, однако все они принимают в себя шприц со снотворным.

Что любопытно, поскольку мы считаем троицу не отдельными личностями-Эго, а лишь персонификациями или ипостасями Ид Шурика, никого из них невозможно подвергнуть полноценной кастрации, а возможно лишь усыпить бдительность Ид, купировать наиболее разрушительные импульсы. Немудрено, что Бывалому необходимо больше всего снотворного, ведь для нейтрализации агрессивного, танатического начала требуются максимальные культурные и моральные усилия.

Кстати, имеет значение и сам шприц — ещё более фаллический образ, чем бутылка, от которой пострадал Саахов. Символически кастрированный в лечебнице Шурик, сбежав, «возвращает» фаллос (как символ независимости и власти над собой) обратно и пенетрирует им (под предлогом лечения) изрядно попортивших кровь Труса, Балбеса и Бывалого. В акцентированной «вакцинации» Бывалого за огромным шприцом Жане не без труда усматривается классический пример сублимации Танатоса: Шурик под воздействием Супер-Эго не может открыто избивать или унижать людей, которых он ненавидит, поэтому он «лечит» их при помощи специального оборудования, искупая болезненность акта его полезностью.

Открытому бунту против Саахова предшествует абсолютно сюрреалистическая тройная погоня: Нина в стремлении обрести субъектность захватывает карету скорой помощи и самостоятельно управляет ею, пока засыпающие бандиты (по пятам которых следуют Шурик и Эдик) пытаются догнать свободолюбивую героиню. Мультяшность и неправдоподобность сцены недвусмысленно намекают на её сомнамбулический характер: раз ранее в сюжете фигурировало снотворное, значит кто-то заснул, и этот кто-то, вероятно, — сам Шурик. Не стоит интерпретировать сон в этом контексте буквально как отдых тела в горизонтальном положении, скорее Шурик «засыпает» для реальности и добровольно отправляется в рекурсивные глубины бессознательного, чтобы разобраться в себе и в причинах своего Восстания.

Подлинная причина восстания Братьев — Нина. Шурик крайне вожделеет её, и все изменения к лучшему в его поведении, всё развитие персонажа от безвольного «ботаника» к ответственному и целеустремлённому мужчине, то есть фактически вся сублимация Эроса, детерминированы именно желанием обладать Ниной. Особенную ценность в глазах героя она приобретает, когда на неё зарится другой мужчина, не только и не сколько безымянный «жених», сколько деспотичный и авторитетный Отец Орды.

Страстный поцелуй над бездной, который Нина, кстати, не то, чтобы приветствует (внимательный читатель уже начинает догадываться, почему, но мы забегаем вперёд), символизирует амбивалентность мотивов Шурика: он и, будучи городским интеллектуалом, утвердил в сообществе Братьев идею освобождения архаического общества от тирании Отца, и проникся сочувствием персонально к Нине, а, в её лице, — ко всем женщинам Орды, страдающим от объективации при «сааховских» порядках.

Наконец, целуя Нину и держа её, связанную, силой, Шурик на время присваивает «право Отца» на насилие и расправу, ибо без вынужденной жестокости не может увенчаться успехом никакое восстание, тем более если его целью полагается установление строгого Закона.

Саахов не может уснуть ночью: после демарша Нины и её «протореволюции» он бессознательно ждёт настоящую Революцию и, как её следствие, неумолимую и суровую кастрацию. Сцена расправы Братьев над Сааховым, уличённом в тирании и несправедливости, — один из наиболее логоцентричных и культурно ёмких эпизодов картины, ибо он щедро сдобрен интертекстуальностью.

Ночью в квартире чиновника играет «Лебединое озеро» Чайковского, виднейший образец человеческой культуры — культуры, что на практике как раз и отвергал доэдипальный, архаический уклад N-ского района. В полупустой дом восточного сластолюбца влетает ворон Гамлет (!) — символ смерти и грядущего рока в европейском искусстве. Шурик и Эдик одеты не в традиционные джигитские наряды, а скорее уподобляются литературным мстителям Зорро или Робину Гуду, а внешний образ Нины, впервые появившейся в кадре с покрытой головой, не может не вызвать ассоциации с Богоматерью.

Всё, что наказывает Саахова, всё, что ему противостоит — это дети и плоды Логоса, культуры или, если выражаться в русле психоанализа, сублимации Эроса. И если районный чиновник «справлялся» со своим либидо варварством и интригами, то все эти великие образы, противостоящие ему, рождались под чутким надзором Супер-Эго. В мире, где есть Чайковский, По и Шекспир, никогда не будет места Сааховым — даже в экзотических кавказских декорациях.

В «Тотеме и табу» Фрейд предполагает, что восстание Братьев происходило повсеместно и примерно по одному сценарию: объединившись, Сыновья свергали (а затем съедали) опостылевшего Отца и освобождали свою Мать и всех других женщин, которыми безраздельно и по своему произволу владел вождь Орды. Чтобы избежать дальнейших усобиц, они заключили Пакт: больше никогда не заниматься отцеубийством и, вопреки устремлениям Ид, не жениться на своих матерях и на близких родственницах вообще. Место Отца в иерархии занял бесполый и бесстрастный Тотем, который одновременно символизировал Закон и служил средством идентификации соплеменников.

В развязке фильма Тотем — это, разумеется, советский суд, также известный как «самый гуманный суд в мире». Саахов кастрирован даже дважды: сначала профанно Братьями (сакральные и архаические «законы гор» редуцировались до неприятного выстрела по ягодицам), а затем институционально — в соответствии с Уголовным кодексом. Бывший Праотец не в состоянии восседать на троне, он стоит, как подчинённый или провинившийся школьник. Поскольку мы смотрим комедию для всей семьи, мы не наблюдаем явного мотива каннибализма (хотя на это может намекнуть то, как болезненно Шурик «посолил» Саахова из ружья), а вина за свержение отца реализуется в виде защитного механизма юмора.

Не секрет, что сценарист «Кавказской пленницы» Яков Костюковский был ярым антисталинистом. В развенчании культа личности Сталина не только он, но и многие советские интеллигенты времён Оттепели видели переход к «настоящему», а не казарменно-гэбистскому социализму.

Итог восстания (ну или Великой Революции) также совершенно идеалистический: героям хочется верить, что следующий «авторитет» дважды подумает перед тем, как нарушать табу и присваивать то, что ему не принадлежит. Шурик, как интеллектуал и человек культуры, как городской «прогрессор», временно вжившийся в роль Сына, стал драйвером перехода архаического общества Орды к обществу Эдипова комплекса — укладу, который нам известен и привычен с ранних лет.

Спустя тысячи знаков, мы наконец подходим к главному вопросу, из которого, на самом деле, и родилось это эссе — почему Шурик, испытывая безусловное влечение к Нине, так просто её покинул? Почему они не сошлись, хотя решающий «выстрел» совершил именно Шурик? Почему Нина не вознаградила его за мужество своей любовью?

Теперь мы можем с чистой совестью раскрыть ответ, и он лежит в предыдущем абзаце: в психоанализе не бывает ничего «понарошку». Символически уподобившись Сыну Саахова (то есть, наивно сыграв по его правилам и идентифицировавшись как Сын через ритуал похищения невесты), Шурик и стал его Сыном. Незаконно похищенная и так и не исполнившая свой супружеский долг Нина символически, но стала женой Саахова, а значит — матерью Шурика. По Закону, который сам Шурик и провозгласил, между ними теперь невозможна никакая связь, поскольку это инцест. Супер-Эго Шурика, выраженное ранее в его модернистских представлениях и высоких моральных качествах, а теперь ещё и в Тотеме, не позволит ему присвоить Нину так, как это сделал Саахов — даже если эти чувства могут быть взаимны.

Но финал «Кавказской пленницы» не рождает ничего, кроме светлой грусти за главных героев. Они вынуждены разойтись, и мы больше никогда не увидим их страсти, однако это именно та цена, которую человек платит за право быть культурным — цена развития Эго через смирение импульсов Ид. Без жертвы Шурик прошёл бы не путь символического Эдипова комплекса, а путь нового Дракона, который занимает трон старого — и общество N-ского района бы погрузилось в страх и недоверие ещё на одно поколение. Наша грусть светла, потому что экзистенциально Шурик прав, потому что его компромисс поистине созидательный и альтруистичный, потому что каждый из героев наконец обрёл свою самость.

Нина наконец добилась своей магистральной цели: она свободна и субъектна, и вместе с ней свободны все её ровесницы, все женщины «клана». Перед Шуриком же, не потакающим Ид и не регрессирующим в детство, а движимым здоровым Эросом и деятельным Эго, открывается вся долгая и захватывающая жизнь с её созиданием, искусством, наукой и, конечно, любовью — но к другим женщинам.

Ваш покорный слуга просто не готов поверить, что Шурик, инженер и студент столичного Политехнического института, действительно был этнографом и ездил на Кавказ. Я уверен в обратном: он вообще никогда и никуда не ездил, и такого района могло никогда не существовать в мире фильма, также как и «спортсменки-комсомолки» Нины. Всё путешествие Шурика по такому аутентичному и экзотизированному, естественному и рукотворному, христианскому, мусульманскому и секулярному, суеверному, алкогольно-архаичному локусу — ничто иное как терапевтический «сон», путешествие в глубины бессознательного с целью усмирить свои Ид-ипостаси Труса, Балбеса и Бывалого перед большими жизненными испытаниями.

Шурик, сам того не ведая, проходит классический Эдипов комплекс и спасает первобытную Орду от вечной архаики лишь для того, чтобы из комичного очкарика-невротика, который просто оказывается «в нужное время в нужном месте», стать в конечном итоге Мужчиной — человеком, который берёт своё, когда это нужно, и отпускает родных людей, когда это нужно, даже если его сердце в этот момент рвётся на части. Человеком, который уже спустя несколько лет перейдёт за грань истории и создаст Машину Времени.