Феликс Гваттари. Три экологии. Часть 1

Lesia Prokopenko
19:27, 14 января 20192897
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Первая часть перевода книги философа, психоаналитика и активиста Феликса Гваттари, впервые выпущенной на французском языке в 1989 году. В скором будущем будут опубликованы и оставшиеся ее части. С предисловиями переводчицы Леси Прокопенко и философа Геральда Раунига можно ознакомиться здесь.

Феликс Гваттари. Три экологии

Посвящается Саше Гольдману [1]

Существует экология дурных идей, как есть экология сорняков.
Грегори Бейтсон [2]


Планета Земля познает период интенсивных научно-технических преобразований, в ответ на которые рождаются явления экологического дисбаланса — со временем, если это не исправить, они поставят под угрозу наличие здесь жизни. Параллельно этим потрясениям модусы жизни человека, как индивидуальные, так и коллективные, движутся по пути прогрессирующей деградации. Сети родственных отношений склонны сокращаться до минимума, домашняя жизнь поражена гангреной потребления масс-медиа, супружеская и семейная жизнь зачастую «окостеневает» от своеобразной стандартизации поведения, соседские отношения по большей части сводятся к своим наихудшим проявлениям… В такого рода общем движении имплозии и регрессивной инфантилизации компрометируется именно связь субъективности с ее экстериорностью — социальной, животной, растительной или космической. Инаковость теряет все свои шероховатости. Туризм, к примеру, чаще всего сводится к путешествию на месте, в пределах все тех же чрезмерностей образов и поведения.

Политические формирования и исполнительные инстанции, как представляется, совершенно неспособны понять эту проблематику со всеми ее последствиями. Хотя в последнее время к ним и стало приходить частичное осознание наиболее заметных опасностей, угрожающих естественной среде наших обществ, они в основном удовлетворяются приближением к сфере промышленного загрязнения и только в технократической перспективе, тогда как пролить свет на эти вопросы может исключительно этико-политическая артикуляция — которую я называю экософией — в соответствии с тремя экологическими регистрами: регистром окружающей среды, социальных отношений и человеческой субъективности.

Истинный ответ на экологический кризис можно найти только в масштабе планеты

Отныне вопрос состоит в самом образе жизни на этой планете, с учетом акселерации научно-технических мутаций и существенного роста населения. В связи с непрерывным развитием машинного труда, умноженным на информационную революцию, производительные силы освобождают все большее количество времени для потенциальной активности человека [3]. Но ради чего? Ради безработицы, гнетущей маргинализации, одиночества, безделья, тревожности, невроза — или ради культуры, созидания, переизобретения окружающей среды, обогащения модусов жизни и чувствительности? Как в странах «третьего мира» [4], так и в «развитых» странах целые слои коллективной субъективности рушатся или просто сворачиваются вокруг архаизмов, как это обстоит, например, с опасным обострением явлений религиозного фундаментализма.

Истинный ответ на экологический кризис можно найти только в масштабе планеты и при том условии, что произойдет настоящая политическая, социальная и культурная революция, переориентирующая цели производства материальных и нематериальных ценностей. Эта революция, следовательно, должна касаться не только отношений видимых сил в большом масштабе, но в равной степени и молекулярных областей чувствительности, интеллекта и желания. Останавливание социальной работы, недвусмысленно регулируемое экономикой прибыли и отношениями власти, не приведет в настоящее время ни к чему, кроме драматических тупиков. Это проявляется в абсурдности тяжеловесного экономического попечительства над странами «третьего мира», которое ведет некоторые из его регионов к абсолютному и необратимому обнищанию. Это в равной степени очевидно и в таких странах как Франция, где пролиферация атомных электростанций создает угрозу возможных последствий аварий, подобных чернобыльской, для большей части Европы. О бредовом характере складирования тысяч ядерных боеголовок, которые при малейшем техническом сбое или человеческой ошибке могут автоматически привести к коллективному истреблению, и говорить не стоит. Сквозь каждый из этих примеров проходит один и тот же вопрос доминирующих способов валоризации человеческой деятельности, а именно: 1) модус империи глобального рынка, который закатывает все частные системы ценностей и располагает в единой плоскости материальные блага, блага культурные, природные ландшафты и т. п.; 2) модус, который зажимает совокупность общественных и международных отношений в тиски полицейских и военных машин. Государства, находясь в этом двойном захвате, видят свою традиционную посредническую роль все более ограниченной и все чаще ставят себя на службу инстанций глобального рынка и военно-промышленных комплексов.

Эта ситуация тем более парадоксальна, что подходит к концу то время, когда миром правил антагонизм между Западом и Востоком — воображаемая проекция оппозиций рабочего класса и класса буржуазии в капиталистических странах. Значит ли это, что новая мультиполярная проблематика трех экологий просто-напросто заменит древнюю классовую борьбу и соответствующие референциальные мифы? Разумеется, эта замена не произойдет механически! Но между тем похоже, что эта проблематика, соответствующая все более сложным социальным, экономическим и международно-политическим контекстам, будет продолжать продвигаться на передний план.

Унаследованные из XIX века классовые антагонизмы изначально повлияли на формирование гомогенных биполярных областей субъективности. Затем, во второй половине XX века, чистая и жесткая субъективность рабочего разрушилась под воздействием общества потребления, социальных пособий, медиа… Несмотря на то, что сегрегации и иерархии никогда еще не переживались столь интенсивно, все субъектные позиции сейчас оказались под одним воображаемым колпаком. То же расплывчатое чувство общественной принадлежности смягчило старые классовые сознания. (Здесь я оставлю в стороне конституирование таких отчаянно гетерогенных субъектных полюсов, как те, что возникают в мусульманском мире.) В свою очередь, так называемые социалистические страны в равной мере интроецировали «одномерные» системы ценностей Запада. Старый фасад эгалитаризма в коммунистическом мире, таким образом, уступает место масс-медийной серийности (тот же идеал образа жизни, та же мода, те же типы рок-музыки и т. п.).

Что касается оси Север — Юг, трудно себе представить, будто ситуация может существенно улучшиться. Конечно, можно вообразить, что в перспективе развитие агропродовольственных техник позволит модифицировать теоретические данности драмы всемирного голода. Но между тем было бы вовсе обманчиво полагать, что на практике международная помощь, в том виде, в котором она сегодня разрабатывается и распределяется, сможет решить на длительный срок хоть какие-то из существующих проблем! Установление громадных зон нищеты, голода и смерти отныне кажется неотъемлемой частью монструозной системы «стимулирования» интегрированного глобального капитализма. В любом случае, именно на ней держится развитие новых промышленных сил, средоточий гиперэксплуатации — таких как Гонконг, Тайвань, Южная Корея и т. п.

В «развитых» странах мы встречаем тот же принцип социального напряжения и отчаянного «стимулирования» вместе с поддержанием хронической чумы безработицы и маргинализации все большей части молодого населения, пожилых людей, «внештатных» рабочих, обесцененных и т. п.

Итак, куда ни повернись, мы встречаем тот же волнующий парадокс: с одной стороны, непрерывное развитие новых научно-технических средств, потенциально способных решить главные экологические проблемы, и восстановление баланса на планете посредством общественно полезной деятельности, а с другой — неспособность организованных общественных сил и установленных субъектных образований захватить эти средства и заставить их работать.

Традиционные бинарные оппозиции, которые направляли общественную мысль и геополитические картографии, уже в прошлом

И все же можно задаться вопросом, не суждено ли этой фазе пароксизмального уплощения субъективностей, ценностей и условий окружающей среды перейти в фазу упадка. Во всем мире начинают расти притязания сингулярности; наиболее очевидные признаки в этом отношении содержатся в националитарных [5] притязаниях — еще вчера маргинальных, — которые все больше выходят на передний план политической сцены. (Отметим, от Корсики до стран Прибалтики, наличие связи между притязаниями экологическими и автономистскими.) В будущем этот подъем националитарных вопросов, возможно, приведет к коренному изменению отношений Востока и Запада, и, в частности, к такой конфигурации Европы, в которой центр тяжести может решительно сместиться к нейтралистскому Востоку.

Традиционные бинарные оппозиции, которые направляли общественную мысль и геополитические картографии, уже в прошлом. Конфликты остаются, но они задействуют мультиполярные системы, несовместимые с регламентацией под идеологическими манихейскими флагами. Например, оппозиция между странами «третьего мира» и «развитыми» странами взрывается со всех сторон. Мы уже наблюдали, что продуктивность новых промышленных сил несоизмерима с традиционными промышленными бастионами Запада, но это явление сопровождается своего рода превращением «развитых» стран в «третий мир» изнутри в сочетании с обострением вопросов, касающихся иммиграции и расизма. Не обманывайтесь, великая суматоха на тему экономического объединения Европейского сообщества не остановит превращение значительных зон Европы в «третий мир».

Другой антагонизм, трансверсальный классовой борьбе, заключается в отношении мужчина/женщина. В глобальном масштабе положение женщины выглядит далеким от улучшения. Эксплуатация женского труда и связанная с ней эксплуатация детского труда сопоставимы с худшими периодами XIX века! Однако тянущаяся революция субъекта не прекращала работать над состоянием женщины последние два десятка лет. И несмотря на то, что сексуальная независимость женщин в ее соотношении с доступом к средствам контрацепции и абортам развита очень неравномерно, а возрастание религиозного фундаментализма продолжает ухудшать этот доступ, некоторое количество индикаторов приводит к мысли, что трансформации большой длительности [6] — в смысле, заложенном Фернаном Броделем — успешно происходят (назначение женщин главами государств, требование паритета в представительных органах и т. п.).

Молодежь раздавлена господствующими экономическими отношениями, которые отводят ей все более ненадежное место, и подвергается ментальному манипулированию посредством производства коллективной масс-медийной субъективности — но тем не менее развивает собственные дистанции сингуляризации по отношению к нормализованной субъективности. В этом отношении транснациональный характер рок-культуры имеет весьма важное значение, она играет роль своеобразного инициационного культа, дарующего культурную псевдо-идентичность значительным массам молодых людей и позволяющего им образовать необходимый минимум экзистенциальных территорий [7].

Именно в данных контекстах разрыва, децентрализации, размножения антагонизмов и процессов сингуляризации возникают новые экологические вопросы. Следует понимать, что я ни в коем случае не заявляю, будто они «определяют» другие линии молекулярных изломов, но, на мой взгляд, они взывают к проблематизации, которая будет им трансверсальной.

Так как дело теперь не за выработкой единой идеологии, как это было в предшествующие периоды классовой борьбы или обороны «родины социализма», вполне возможно, что, напротив, новая референция экософии указывает на линии переустройства человеческих практик в самых различных сферах. На всех индивидуальных и коллективных уровнях, в том, что касается как повседневной жизни, так и переизобретения демократии, в регистре урбанизма, художественного творчества, спорта и т. п., это каждый раз требует рассмотрения того, что может представить диспозитивы производства субъективности — в понимании индивидуальной и/или коллективной ре-сингуляризации, а не механической масс-медийной обработки, являющейся синонимом страдания и отчаяния. Эта перспектива вовсе не исключает определения объединяющих целей, таких как борьба с мировым голодом, прекращение вырубки леса или слепой пролиферации ядерной промышленности. Только теперь они несводимы к стереотипным, редукционистским лозунгам, которые экспроприируют другие, более сингулярные проблемы и подразумевают продвижение харизматических лидеров.

То же этико-политическое видение проходит сквозь вопросы расизма, фаллоцентризма, бедствий, доставшихся в наследство от городского планирования, которое хочет называть себя современным, вопрос освобождении художественного творчества от системы рынка, вопрос о педагогике, способной изобретать собственные общественные медиаторы и т. п. Эта проблематика является в конечном счете проблематикой производства человеческого существования в новых исторических контекстах.

Ментальная экософия приведет к переизобретению отношения субъекта к телу, фантазму, проходящему времени, «тайнам» жизни и смерти

Общественная экософия будет состоять в развитии конкретных практик, нацеленных на модификацию или переизобретение способов сосуществования в паре, в семье, в городском контексте, в работе и т. п. Разумеется, было бы немыслимо пытаться возвратиться к формулам прошлого, соответствующим периодам, когда плотность населения была ниже, а плотность социальных связей — выше, чем сегодня. Придется, однако, в прямом смысле слова реконструировать совокупность способов бытия-в-группе. И это подразумевает не только «коммуникационные» интервенции, но и экзистенциальные мутации, вызываемые силой субъективности. В данной области мы не станем придерживаться общих рекомендаций, но будем осуществлять эффективные практики эксперимента как на микросоциальном уровне, так и в более крупном институциональном масштабе.

Со своей стороны, ментальная экософия приведет к переизобретению отношения субъекта к телу, фантазму, проходящему времени, «тайнам» жизни и смерти. Она приведет к поиску антидотов массмедийной и телематической стандартизации, конформизму моды, манипулированию общественным мнением посредством рекламы, опросов и т. п. Способ ее работы будет ближе к подходу художника, чем профессиональных «психотерапевтов», вечно преследуемых устаревшим идеалом научности.

Ничто в этих сферах не играет в интересах истории, в интересах инфраструктурных детерминизмов! Никоим образом не исключается варварская имплозия. И отсутствие такого экософского восстановления (как бы мы его не называли), отсутствие реартикуляции трех фундаментальных регистров экологии, может, к сожалению, предвещать рост всех опасностей: расизма, религиозного фанатизма, впадения националитарных схизм в реакционное затворничество, эксплуатации детского труда, угнетения женщин…

Перевод: Леся Прокопенко
За помощь с литературной редактурой спасибо Виктору Зацепину

Примечания

1. Саша Гольдман — друг Феликса Гваттари, сейчас генеральный секретарь Международного коллегиума по этике, науке и политике (Collegium international éthique, scientifique et politique). (Прим. пер.)

2. Vers l'écologie de l’esprit, том Il, Paris, Le Seuil, 1980. (Прим. Ф. Г.); перевод цитаты: Бейтсон Г. Экология разума: Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии / Пер. Д.Я. Федотова, М.П. Папуша; вступ. ст. А.М. Эткинда. — 1-е изд. — М.: Смысл, 2000. — 476 с. (Прим. пер.)

3. Например, на заводах Fiat количество наемных работников уменьшилось с 140000 человек до 60000 человек за десятилетие, а производительность увеличилась на 75%. (Прим. Ф.Г.)

4. Сегодня существует консенсус о неуместности применения в XXI веке возникшего во времена Холодной войны термина «третий мир». Феликс Гваттари вполне оправданно использует его в тексте конца 1980-х. Мы предлагаем буквальный перевод данного термина и вводим кавычки. Подобным образом, определение «развитых стран» также приобретает относительный характер. (Прим. пер.)

5. У Гваттари: nationalitaires, эта характеристика введена Жилем Делезом и Феликсом Гваттари в работе «Тысяча плато. Капитализм и шизофрения». В переводе Я.И. Свирского nationalitaire логично обозначается прилагательным «националитарный»: «И действительно, рождение наций предполагает много ухищрений — дело в том, что нации конституируются не только в активной борьбе против имперских или развитых систем, против феодальных систем, против городов, но они сами осуществляют уничтожение собственных «меньшинств», то есть миноритарных феноменов, кои мы могли бы назвать «националитарными [nationalitaires]», причем последние работают изнутри и вынуждены вернуться к прежним кодам, дабы найти еще большую степень свободы». (цит. по: Делез Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато. Капитализм и шизофрения / Пер. с фр. и послесл. Я.И. Свирского, науч. ред. В.Ю. Кузнецов. — Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010. —  895 с.). (Прим. пер.)

6. Идея la longue durée была разработана Фернаном Броделем в работе «Средиземноморье и средиземноморский мир эпохи Филиппа II» (1949 г.) и использовался историками Школы Анналов для характеристики медленно развивающихся явлений в противовес «событийной» истории. В 1958 году Бродель последовательно оформил концепт в статье «La Longue Durée» и окончательно легитимизировал его применение в историографии — традиционно он переводится на русский как «время большой длительности». (Прим. пер.)

7. У Гваттари: les Territoires existentiels. В своей последующей работе «Chaosmose» (1992, Galilée, Paris) Гваттари определяет собственный концепт экзистенциальных территорий следующим образом: «В таких условиях представляется целесообразным выковать более трансверсалистскую концепцию субъективности, которая позволила бы нам понять как своеобразные территориализированные соединения (экзистенциальные территории), так и ее открытие к системам ценностей (бесплотным универсумам) с их общественными и культурными импликациями. […] На данном этапе предварительное определение субъективности, которое я хочу предложить в качестве наиболее всеобъемлющего, будет следующим: «Совокупность условий, которые делают возможным появление индивидуальных и / или коллективных инстанций в качестве автореферентных экзистенциальных территорий, смежных или граничащих с инаковостью, которая сама по себе субъективна». (Цит. по Guattari, Felix. Chaosmosis: an ethico-aesthetic paradigm; translated by Paul Bains and Julian Pefanis, Indiana University Press, Bloomington and Indianapolis, 1995.) (Прим. пер.)

Этот перевод публикуется здесь без согласования с правообладателем книги «Les trois écologies». Коммерческое распространение данного текста запрещено. Впрочем, бесплатное распространение текста или его фрагментов со ссылкой на оригинальную публикацию и автора перевода позволяется и приветствуется.


Добавить в закладки