***
ПОЛЗУЧАЯ ИНДОКТРИНАЦИЯ ПАРАДИГМЫ СТАНОВЛЕНИЯ И ЕЕ РОЛЬ В СУДЬБЕ МЕТАФИЗИКИ. В ТРЕХ ЧАСТЯХ: ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Есть мнение, что мы не можем постичь абсолютное из-за своей относительной природы, но истинная причина этой драмы состоит в том, что «уже греки не делали различия между бытием и становлением» (М. Мамардашвили). Если природа идет по пути наименьшего сопротивления, то почему мы вменяем ей в качестве основополагающего принципа столь трудозатратный механизм, как становление, игнорируя даже то, что его осмысление порождает эссенциализм и телеологию?
Аннотация: пресловутые врожденные пороки, за которые метафизику, начиная с И. Канта, подвергают обструкции, являются следствиями того, что все ее системы так или иначе исходят из негэнтропийного и антропоморфного принципа становления, взятого за базовый принцип бытия. В отличие от своего инфернального антипода негэнтропия, несмотря на все ее обаяние (а вернее, благодаря ему), не фундаментальная физическая величина, а концептуальное понятие. Под ее началом нет законов, которые к тому же, подобно второму принципу термодинамики, были бы не слишком человеческими. Становление не коррелирует с принципами Оккама, Гамильтона и простоты — чересчур темны и тернисты его маршруты. Но если мы поместим в основание нашей доктрины принцип, следующий в русле выделенных начал и дефиниций, то удовлетворим всем ценностно нейтральным аргументам антиметафизической критики и сохраним методологический аппарат классической философии, признав тем ее фертильность. Реализация этого плана привела бы к пересмотру эвристического потенциала фундаментализма и к понижению онтологического статуса становления-эволюции до уровня побочного продукта, что избавило бы эволюционизм от потребности в сомнительных услугах телеологии при заполнении пробелов общего порядка.
Трактат адресован всем, кого интересует, как возможна эмпирическая метафизика.
Ключевые слова: истина, ничто, нечто, бытие, небытие, скептицизм, эмпиризм, энтропия, Парменид, Аристотель, Коперник, Юм, Кант, Пирс, Хайдеггер, Мамардашвили, Чанышев.
Существует эвристический принцип, что истина находится
в еще не понятой возможности, которую мы можем исследовать,
только отрицая то, что считается очевидным. Ф. Рамсей.
Простота — это то, что труднее всего (Л. да Винчи); простейшие истины постигаются позже всех (Л. Фейербах); отчуждающее в мышлении бытия это его простота (М. Хайдеггер); с началами непросто — они слишком просты, чтобы с ними можно было просто (В. Бибихин); особенность онтологической проблемы — ее простота (У.В.О. Куайн). Оставив реминисценции о сложности простоты пока в стороне, пожалуй, согласимся с тем, что тезис о простоте первоначал имеет этимологическое основание. Отсюда можно заключить, что задача метафизики разрешима: «истина каждого касается, а значит должна доходить до каждого согласно житейскому критерию доходчивости» [14, с. 338]. Мнение, что познать абсолютную истину нельзя, но зато к ней можно постоянно приближаться — чистая казуистика: для абсолютной истины истина относительная не ее часть, а ее частный случай. Сфера действия закона всемирного тяготения выходит далеко за рамки ньютоновского яблока, но ничего качественно нового не предлагает.
С ростом наших знаний истина все больше отдаляется от нас — этот удивительный для диалектически неискушенного автора казус в конце прошлого века привел его к той крамольной мысли, что философы на самом деле движутся в обратном от места, где находится решение, направлении. Такой вывод был бы совершенно уместен, если бы речь шла не о метафизике, а о бытовой ситуации. Разумеется, метафизика неважный инструмент для разрешения бытовых проблем, но не потому ли она стала таковой, что мыслители с самого начала были жестко индоктринированы находящимся за пределами внятной критики таинственным обстоятельством, которое и поныне действует на их разум и волю с непреодолимой и завораживающей силой?
ВСТУПЛЕНИЕ
В наши дни возвращение метафизики выглядит явным анахронизмом, но её последнее слово, по всей вероятности, ещё не сказано. Прежде чем перейти к прямым аргументам, автор предлагает рассмотреть ряд косвенных доводов — фактов, хорошо известных по отдельности, но в своей совокупности, видимо, ещё не представленных. Это представляется автору правомерным: возвращение метафизики — среди прочего еще и «критика… критики метафизики» [11, с. 46].
Итак, сегодня философы снова стали задумываться над тем, как возможна метафизика? По-видимому, ответ достаточно очевиден: если возрождение метафизики и возможно, то только с учетом той справедливой критики, которой она была в свое время подвергнута. Не совпадая с наукой предметом своего исследования, метафизика должна оставаться в рамках ее требований, которые без особых нареканий можно свести к эмпирической верификации. Иначе возрождение метафизики — фигура речи, так как что может предложить абстрактный способ опровержения взамен опровергаемого [11]? Иначе говоря, автор намерен ограничиться проблемой верификации, ибо нет смысла говорить о чем-либо еще, не решив эту основную проблему. При этом у автора имеется стойкое ощущение, что все остальные проблемы, согласно принципу дополнительности, разрешатся сами по себе хотя бы на том бесспорном основании, что все они проявляют себя в метафизике в равной (крайней!) степени отрицательно.
Чтобы потрафить антиметафизической критике, казалось бы, достаточно просто ограничить амбиции, к чему она, собственно, и призывает. Но это означало бы отказаться от метафизики — превратить ее в музейный экспонат или слить с наукой до полной неразличимости. А кроме того, объект метафизики (непротиворечивая, непотаенная, истина) в отличие от объекта науки (мира изменчивых вещей), видимо, может лучше всего обеспечить свою верификацию, если верно, что масштаб истинности мышлению задают вещи (Аристотель), а ум способен трансформировать знание, но не порождать его (Пирс). Отсюда спойлером следует вывод, что абсолютная истина не только не препятствует собственной верификации, но напротив выводит ее на абсолютный же уровень… и если с Вашей истиной не так, то значит у Вас есть повод задуматься.
Главными преступлениями метафизики считаются эссенциализм, догматизм и притязание на обладание истиной. Критика экстраполирует на метафизику издержки ее доктрин, но помимо них у метафизики остается ее благородная задача, причина профанации которой заключена не в ней, а в том, как ее решали философы. Представьте, что Коперник, разуверившись в птолемеевой картине звездного неба, не предложил взамен свое решение, а запретил астрономию – именно так Кант поступил с метафизикой и на голубом глазу назвал коперниканской революцией.
Не следствие ли популярной индукции полагать, что эссенциализм есть врожденная черта метафизики? Можно ли всерьез утверждать, что все варианты исчерпаны? Не принимаем ли мы усталость от формы за опровержение сути? Может быть, в рамках классической философии есть место теориям, подтверждаемым опытом, а не только «путем метафизического самопонимания» [5, с. 23]? Мы во многом еще не достигли уровня мыслителей прошлого (ведь многознание уму не научает), но уже тяготимся их презумпциями, как досадной помехой. И что же, так отважно отменив метафизику, мы получили взамен, кроме плохо скрываемого агностицизма?
Неприятие догматизма так прочно укоренилось в науке, что в свою очередь стало догмой, игнорирующей всякие различия в природе объектов научного исследования и метафизического. Если абсолютная истина синхронна, а не диахронна, то и наука, ее изучающая, не темпоральна, а догматична: научное мышление тут же утрачивает свой фаллибилизм, едва лишь речь заходит об абсолютном, но смотрит на негативный догматизм сквозь пальцы, как мать — на проделки своего ребенка. Есть субъективный догматизм и объективный догматизм — безальтернативность должна исходить не от наблюдателя, а от факта, о котором у нас есть опытно-аподиктическое знание (эмпирико-дедуктивистская версия фундаментализма), хотя, согласно известной интерпретации Ницше, нет фактов, а есть интерпретации. Как и в случае с эссенциализмом, проблема догматизма связана с верификацией: трактовка метафизических положений, как изначально неверифицируемых, тоже может быть догматической…, а бездоказательной она была и ранее.
Научное мышление отрицает существование абсолютной истины или отказывает человеку в возможности ее познания, впадая в парадокс лжеца — это мнение претендует на абсолютность в наименее трудозатратной форме. Трудно принять за аргумент тот факт, что истина пока еще не обнаружена, так как «ничто, кроме истории, не говорит нам о том, что [любая — П.М.] проблема вплоть до проблемы бастардов не может быть решена» [11, с. 180]. Придерживайся наука такой позиции относительно себя, то о каком ее развитии могла бы идти речь? Обращать внимание нужно не на уровень притязаний (не следует путать важность с трудностью [Кант]), а на степень их обоснованности, а историческая или моральная ангажированность недопустимы. Все (совокупная истина) знать нельзя, зато можно знать все о принципе, лежащем в основании всего (целокупная истина), а это и есть знание основополагающего принципа бытия.
Согласно И. Канту, в метафизике есть врожденный порок, которого нельзя достичь и тем более устранить, если не добраться до места его рождения. В свете этого совершенно здравого предположения крайне непонятен в дальнейшем инспирированный самим же Кантом запрет на метафизику. Возникла трагикомичная ситуация: запрет на метафизику следует из определенных метафизических предпосылок, которые на основании запрета на метафизику не могут быть пересмотрены [11]. Поменяв местами большую и малую посылки, Кант, как нынче стало модно говорить, натянул сову спекулятивной метафизики на глобус метафизики как таковой.
Но основная причина отказа от поиска последних ответов заключается не в Канте и не в антиметафизической критике, а в переориентации интересов современного мышления, в связи с чем академическая философия оказалась полностью во власти «рациональности нового типа, главная особенность которой заключается в отказе от поисков истины» [10]. Абсолютная истина и проблема бытия (две — эпистемологическая и онтологическая — стороны одной медали) давно уже не являются маржинальными товарами и интересуют в наши дни лишь пылких, но не очень разборчивых маргиналов, для которых болезни метафизики — пустой звук.
Итак, в ходе предваряющего расследования мы пришли к выводу, что антиметафизическая критика базируется на различных вариациях двух в равной степени сомнительных аргументов — популярной индукции и парадоксе лжеца, обильно приправленных негативным догматизмом, в основании которого лежит ошибка умершего. Автор не собирается спекулировать на данном обстоятельстве и делать из него далеко идущие выводы, хотя, согласно голливудской мудрости, если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет не так. Перечисленные недочеты не означают, что метафизика должна быть немедленно восстановлена в правах, но повышают шансы на ее окончательную реабилитацию, которыми нужно еще грамотно распорядиться.
ИНВЕРСИЯ КАК СПОСОБ РЕШЕНИЯ МЕТАФИЗИЧЕСКОЙ ЗАДАЧИ
Инверсия, как способ решения той или иной научной задачи, часто и охотно применяется в исследованиях. Наиболее известным примером эффективной инверсии, безо всякого сомнения, является коперниканский переворот в астрономии: с перестановкой местами Земли и Солнца полностью отпала необходимость в эпициклах, эквантах и эксцентриках, посредством которых птолемеевская астрономия ранее пыталась привести свою картину звездного неба в соответствие с видимостью. Тем не менее, если речь идет об инверсиях внутри объективной реальности (мира изменчивых вещей), то их эффективность не окончательна, а лишь относительна — со временем их результаты корректируются, а порою и вовсе аннулируются.
Наиболее ярким примером неэффективных инверсий является бесконечное тасование монизма и дуализма, трансцендентализма и имманентизма, формальной логики и диалектики, материализма и идеализма, и т. д. Эта поистине китайская энциклопедия Борхеса за два с половиной тысячелетия так и не привела к решению основной задачи первой философии, поскольку ни под одну из известных нам картин мира до сих пор не подведено хоть сколько-нибудь эмпирически верифицируемое основание.
Следующая инверсия, по всей вероятности, должна быть осуществлена между ПС и другим равным ему по охвату (или большим, ибо не каждое возникновение эволюционно окрашено, но не в этом суть дела) принципом, что соответствовало бы максимализму заявленной цели. Если Н. Коперник пришел к ценностно нейтральной астрономии, посредством очистки последней от антропоморфизма в лице геоцентризма (не суть важно, как он сам позиционировал это), то автор намерен прийти к не менее ценностно нейтральной метафизике, очистив ее от антропоморфизма в лице эволюционизма. Успешное завершение этой операции, по-видимому, и было бы действительным аналогом коперниканского переворота в метафизике в отличие от того неподъемного камня, который повесил на ее шею И. Кант.
ЭТИОЛОГИЯ МЫШЛЕНИЯ СТАНОВЛЕНИЯ
Как всякий добросовестный исследователь, метафизик, прежде чем перейти к, собственно, метафизическому осмыслению полученного материала, начинает с того, что тщательно выявляет закономерности окружающего мира или обращается к научным источникам, ибо для чего же еще существует принцип разделения труда. И та естественная мысль, к которой он приходит на этом этапе ничем не отличается от заключения любого современного ученого: в основании мира лежит становление. То, что автор, почти не погрешив против истины, отождествил с эволюцией
Все метафизические доктрины суть попытки осмыслить бытие эволюционно. Это касается в том числе и религиозных картин мира, которые на словах чураются эволюционизма, а на деле связаны с ним как единством антропоморфного происхождения, так и необходимостью снабдить смыслом эволюционный процесс, приставив ему голову (см. теистическая эволюция). Эволюция столь комплиментарно и наглядно представлена в окружающем мире, что у мыслителя просто не остается выбора. Научный эволюционизм эксплицировал пороки метафизики, имплицитной причиной которых был эволюционизм бытовой. Отказавшись от второстепенного и откровенно фантастического, что включала в себя мифология, отделившаяся от нее философия сохранила от мифологии самое главное для себя — ПС, поставив его в центр собственного дискурса.
Вот что пишет Гегель: мы можем свести то, что для нас здесь действительно важно, к понятию развития — когда последнее сделается ясным, то все остальное будет вытекать само собою. Ему почти слово в слово вторит Уайтхед: «если мы вернемся к изначальному опыту, то становление вещей станет тем исходным обобщением, вокруг которого мы должны построить нашу систему» [13, с. 293]. Предшествующие мыслители, возможно, и не умели так четко эксплицировать свои мысли, но имплицитно исходили из тех же самых соображений: «уже для греков не существовало проблемы становления и бытия отличных друг от друга» [7, с. 100]. Современные разработчики онтологической проблематики могут совсем не использовать малоупотребительный нынче термин становление, а также слова, однокоренные ему, но это еще не означает, что они говорят не прозой.
ПРОЦЕДУРА МЕТАФИЗИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Остановись метафизика на этом здравом заключении, никаких претензий к ней не возникло бы, но тогда это была бы не метафизика. Мыслителю недостаточно зафиксировать вездесущность становления и на этом основании объявить его основополагающим принципом бытия, как это принято в науке, для которой истина — это избыточная вещь, а главное, чтобы техника работала (К.Ф. фон Вайцзеккер), по причине того, что наука и есть техника (Х.-Г. Гадамер). Науке для ее целей достаточно относительно истинного знания [10, с. 34], а потому она способна успешно функционировать, базируясь на ошибочных предпосылках (напр. флогистон) или на обмане, если он способствует увеличению чувства жизни (Ницше).
Довольствуясь данными дак-тестов, наука затыкает рты Юму в его критике каузальности, скептицизму, солипсизму и прочим философским сомнениям. Хотя современные философы дадут в этом фору ученым: врожденная способность пользоваться устройством мира делает совершенно неважным незнание этого устройства. Да, знание устройства мира не имеет практического применения (что, кстати, не факт), но философия тем и отличается от науки, что ее целью является не это, а роскошь жить в осмысленном мире.
Но повторимся, что мыслитель в отличие от ученого не может доверить судьбу эволюции видимости, ибо неверно было бы предоставить такое дело простому стечению обстоятельств (Аристотель). Притязания ПС на истинность и на фундаментальность в глазах классического философа должны получить куда более веское (в том числе трансцендентное) обоснование.
Мало кто из нас способен оставаться равнодушным к величественной драме, имя которой — становление. Она всегда вдохновляла и будет вдохновлять человечество на создание наиболее выдающихся произведений в различных областях творчества. Перед ее глобальностью меркнут мелкие нестыковки, одной из которых является то, что и определяет величие становления — его бесконечность. Она (вкупе с пищевой цепочкой и цикличностью) указывает на отсутствие смысла, а потому в классической философии бесконечность было принято называть дурной.
В отличие от большинства из нас Ницше всем нутром чувствовал ущербность такого рода вещей: путем становления ничего не достигается, его реальность, которая признана единственной, невыносима. Уровень исторического развития никак не коррелирует с жизнью и смертью, горем и счастьем, любовью и ненавистью — с тем, что нас более всего интересует. Кентавр истинная бесконечность был специально придуман для легитимизации ПС, но как бесконечность может быть истинной, если это именно она препятствует познанию истины: «Вывод о непознаваемости мира опирается… на онтологию непрерывного становления» [11, с. 51]?
Становление также нуждается в некоторой силе, которая заставила бы частности единым фронтом сплотиться вокруг него, чтобы неуклонно следовать в указанном направлении, потому что самостоятельно, по собственной воле, они этого делать, видимо, не желают. В этом состоит основная задача эйдосов Платона, плотиновского Единого, бергсоновского жизненного потока, уайтхедовского бога-корректировщика и т. д. А. Бергсон был предельно откровенен и циничен: «Жизнь есть сама подвижность, частные же ее проявления приобретают подвижность только поневоле» [2, с. 145]. О недостатках же доктрин имманентного становления, попросту сводящих дело к идее саморазвития материи (хотя эволюционизм и пытается завести роман с телеологией), хорошо сказал Кант, причислив закоренелых атеистов к самым непоследовательным теологам.
В ходе осмысления бытия в рамках становления «понятие единого вместе со всеми своими функциями и свойствами перешло в понятие Бога». [6, с. 260]. Бог бесконечен, но Он известным образом опредмечивает, а значит, ограничивает бесконечность. Недаром же религиозная картина мира de facto признана наиболее удовлетворительной доктриной становления: вероятно, должен быть Бог, потому что многое труднее объяснить без Него (Д. фон Нейман). Бог — это эквант, позволяющий онтологизировать идею становления. Именно этой идее метафизика обязана своей онтотеологической конфигурацией и возникновением соответствующего же гештальта: вопрос о бытии последовательно ведет к вопросу о Боге (Э. Корет). Пирс подменяет причину следствием, когда объясняет плачевное состояние метафизики тем, что ею в основном занимались теологи — рассматривая проблему бытия сквозь призму становления, любой последовательный мыслитель поневоле становится теологом. А потому отказ от парадигмы становления представляется автору главным условием преодоления онтотеологического проекта философии (Т.Х. Керимов).
Но куда исчезает вся наглядность ПС, когда мыслитель переходит к его метафизической обработке? Откуда берутся те причудливые теории, за которые метафизику справедливо нарекли формой интеллектуального мошенничества? Аппарат метафизики — это не волшебная палочка: сколько овец ни складывай, шоколадки не получится (Ф. Коплстон). Еще Лейбниц предупреждал об опасности неуместного пользования схоластикой. Аберрация находится не в метафизике, а проникает в нее вместе с ПС: можно построить пекарню по последнему слову техники, но если вместо муки использовать благородную мраморную крошку из карьеров классической Греции, то произведенный продукт, несомненно, будет прекрасным, но при этом едва ли съедобным.
Исходя из ПС, метафизика утрачивает способность к верификации и, погружаясь в область темных интуиций, становится учением о сверхчувственных основаниях бытия и особой формой познания, где размыта грань между метафизическим и метафорическим. Одаренные мыслители усматривают в этом немалую пользу для себя: еще бы, спекулятивное познание возвышается над опытом, спекуляция есть креативное мышление, абстрагирующееся от чувственного опыта, что интеллектуально возвышает человека [15]. Эмпирическая метафизика для них «оксюморон, смешивающий эмпирический и спекулятивный подходы наподобие воды и масла» [11, с. 8]. (О. Столярова рассматривает кантовский запрет на метафизику с точки зрения спекулятивного ее сегмента, что живо напоминает змею, заглатывающую собственный хвост — ведь это именно спекулятивная складка метафизики принудила Канта пойти на столь крайние меры).
Итак, проблема метафизики не в ее методологии, а в применении последней по отношению к ПС: если принцип, выбранный нами в качестве фундаментального, таков на самом деле, то мы получаем подтверждение этому путем возможности предельной фиксации и верификации того предмета, на который указывает интенция этого принципа. В противном случае дело будет обстоять так, как это мы наблюдаем на примере абсолютов ПС (бог, абсолютная идея, материя и прочий легендариум). Как легко убедиться, здесь нет ничего доступного пониманию лишь кучки посвященных иллюминатов — просто надо хоть немного разбираться в архитектонической кухне метафизики, а не судить о ней по блюдам, вкус которых зависит не от кухонной утвари и даже не от уровня квалификации повара (настолько тщательно технология этой кухни была разработана ее создателями!), а исключительно от используемых при их изготовлении продуктов.
