Create post
Society and Politics

родина их не забудет и не вспомнит

vaudeville

Голоса разделяются и сплетаются и так до бесконечности пока повторение не лишит их слова смысла тогда они распадутся на буквы, а буквы на знаки и, а знаки на линии ломаные прямые и волнистые и все они змеями заползут по почве плоскости, а плоскость та была ландшафтом и координаты у нее были (0;0;0)

Авторская иллюстрация. Упражнения в морфологии, 2022.

Авторская иллюстрация. Упражнения в морфологии, 2022.

Частная память представляет собой единственную устойчивую связь с прошлым, такую связь, которую казалось бы нельзя ни изменить, ни отнять никак кроме естественного забвения, и поэтому она считается спасением для тех групп населения, чьи истории (stories) меркнут на фоне основных, исторических событий (history) [1]. Понимание того, что история (history) на самом деле есть совокупность историй (stories), приближает к осознанию того, что в основе восприятия исторического процесса лежит множество нарративов. Поэтому, казалось бы, манипуляция частной памятью при создании коллективной может дать возможность контроля над временем, посредством присутствия в прошлом, настоящем и будущем (как из частных памятей формируется коллективная, так улучшенная коллективная распадается на частные).

Однако использование частной памяти (памяти реальных людей, свидетелей событий) для коммеморации осложнено ее неотъемлемой субъектностью. Постпамять (память о памяти), напротив, практически лишена реальной субъектности: ее источники либо настолько далеко в истории события, либо изначально безымянные, — это связано с тем, что в живых остается всё меньше свидетелей, и они (по разным причинам) оказываются отдалены от создания нарративов. Таким образом, далее предметом рассмотрения будет именно постпамять: образы женщин в том виде, в котором они представлены в риторике современного нам политического режима, который сделал коммеморацию ВОВ частью себя, в интерпретации запомненного, чья пластичность позволяет разные трактовки.

Память обратила на себя внимание из–за своей роли в конструировании личности: мы определяем себя как себя, поскольку вчера мы были нами, как и позавчера, и так далее. Аналогично, когда люди задаются вопросом: “Чтобы мы изменили в своем прошлом?”, — то чаще всего приходят к выводу, что ничего, ибо всё что с ними произошло сделало их такими, какими они стали. Механизм работы памяти можно описать как ретроспективную синхроничность: помнящий убежден, что беспричинные, синхронно происходящие события имели глубокую связь, хотя и необъяснимую с точки зрения причинности. (Разумеется, считать, что всё, что когда-либо случалось, так или иначе, обязательно вело к тому, что мы имеем сейчас, не верно: это полностью исключает независимость события как такого). Память стремится всё привести к общему знаменателю “сейчас”, словно, от уравнения остались только условие и полученное значение переменной, а решение потерялось, — следовательно, надлежит его восстановить, приведя уравнение к нужному ответу. Нетерпимость к необъяснимости усложняет самоиндентификационную функцию памяти: если я вчера не была собою, то была ли я вообще? Здесь, видится важным, уже произнести “государство”: оно, утвердившись во времени (вернее, вне его, подчинив себе дискурсы прошлого, настоящего и будущего), может претендовать на всеобъемлющую, тотальную власть, поэтому память становится средством управления общественного сознания, призванным доказать, что государство в том его виде, в котором оно существует в настоящий момент времени, было таковым всегда, или наоборот оно когда-то было подлинно великим или таким, каким хочет казаться в настоящий момент времени.

Временем в истории России, когда она была подлинно великой, государство избрало ВОВ, так как это одно из немногих событий, которое может сплотить вокруг себя народ: так или иначе пострадали все в разных степенях, разделение на “страдающих” и “причиняющих страдание” благодаря ораторским приемам можно практически свести к нулю, к тому же, найти советскую семью, не затронутую ВОВ, практически невозможно. Более того, обличение коммеморации ВОВ как пропаганду определенных установок требует крайней осторожности: it is a sensitive topic, — государство стремится уйти от агрессии в очевидных ее проявлениях, рассказывая (в традиции застойной риторики) о героическом порыве, коллективном экстазе, ведущем к победе (одной из первых причин победы СССР в ВОВ в школьных учебниках указан “массовый героизм советских граждан”). СССР представлялся (и продолжает представляться) страной победивших. На фоне гигантов из советской пропаганды нас ставят в униженное положение “мягкой силой”(Не-агрессивной <пока>). Скорбь (как и вина) делает нас жалкими, растерянными, дает единственное спасение — коллективный плач по нашей ущербности перед ИХ тенями и то, мы жалки даже позволяя себе слезы: “А Зоя Космодемьянская плакала?”

Отделить женщин в качестве агентов и эмпирических субъектов от постпамяти о Женщине, созданной зачастую мужской фантазией, для понимания сущности работы государственного контекста и политики государственной постпамяти в отношении ВОВ, представляется феминисткой задачей. Женские образы в постпамяти не существуют без отрыва от мягкой силы, являясь ее зеркалом.

При чтении материалов, приуроченных к знаменательным для истории ВОВ датам в государственных СМИ (ТАСС, РИА Новости, Russia Today), посвященных женщинам, бросается в глаза следующая общность: все три женщины родились в семьях пострадавших в период раскулачивания и хотели непосредственно участвовать в боевых действиях “наравне с мужчинами” [2]. Современная риторика убеждает: “в СССР народ в коммунизм не верил”, — во что бы то ни было отрицая наличие идейности. Важно отметить, что женщины не являются акторами при создании этих нарративов, чаще всего они выступают как медиумы, с помощью которых транслируется нарратив: авторки материалов и их героини лишены своих субъектных характеристик, сущностно редуцированы до “женщин”. Medium is the message — женское лицо придает нарративу интимный, индивидуальный характер в противовес публичному и коллективному характеру социалистической пропаганды: чем дальше в СССР отходят от прогрессивных взглядов на семью и женщину, популярных в 1920-х гг., тем легче обнаружить сходство между традиционной семьей в патриархальном капиталистическом обществе и тем общественным идеалом, который выстраивается со времени прихода И.В. Сталина к власти. Позднее социалистическое общество требовало от женщины помимо домашней работы выполнять и общественно-полезную, более того, женщины в социалистических странах зачастую имели трудности с доступом к косметике и средствам гигиены. В связи с этим капитализм с его традиционным разделением гендерных ролей и разнообразием товаров кажется женским спасением от атаки грядущего коммунизма на “женское счастье”: женщина, убеждают нас рассказчики, не может желать коммунизма. Поэтому современное использование женских историй в конструировании постпамяти о ВОВ подчеркивает, что женщины в первую очередь “шли воевать за семью, за мужей на фронте”, [3] — за те маленькие женские радости, которые у них отобрала война, и точно не за так далекое от них прекрасное коммунистическое будущее. Их героизм носил массовый и альтруистический характер, приближая Великую Победу ради долгожданного возвращения к мирной жизни. От нас, как реципиентов, ожидается безусловно сочувствие: эти светлые лики пали жертвами сталинизма (отнявшего их родителей и вынудившего пойти на фронт, ведь, помнится, верховное командование СССР просчиталось с датой начала войны) и нацизма (отнявшего их жизни). Советские женщины оказались между молотом и наковальней: с одной стороны — нацизм, не считающий их за людей, а с другой стороны — коммунизм, не считающий их за женщин. Великая Победа становится в такой схеме не просто победой над Гитлером, а победа миллионов маленьких людей над государственной машиной, угнетающей их изнутри, заставляющей отдавать жизни за идеалы, которые чужды их природе. Синтез истории женщин-победительниц и женщин-угнетенных-системой оказывается инструментом мягкой силы в угоду, которой конструируется текущий нарратив о ВОВ.

Рассмотренные материалы не являются феминистскими, хотя некоторые из них созданы женщинами, т.к. они проиграли “в борьбе за репрезентацию” [4] государственному контексту, их подавившему. Из государственного нарратива оказываются исключены истории женщин, травмированных войной, не вписывающихся в парадигму “женского патриархально-капиталистического идеала”: те, кто были убиты и замучены «по законам военного времени»; те, кто подверглись общественному порицанию после окончания войны; те, кто были реальными женщинами, а не их плакатными образами.

Пытаясь восстановить историческую достоверность, феминисткие исследовательницы вступают в борьбу с государственной риторикой и оказываются втянуты в т.н. “битву за обладание контекстом”, но глобально проигрывают, ибо государство располагает бóльшими ресурсами, чем любая фем-инициатива.

Сражаясь за контроль над постпамятью (иллюзией контроля над временем), есть риск утонуть в ностальгии, подменить настоящее прошлым, причем прошлым пластичным, уже живущим самостоятельно, извивающимся под действием сил внешних и внутренних, что делает контроль невозможным, а битву за него лишенной смысла. Таким образом, перед нами встает вопрос о том, как вернуть женщинам войны субъектность, сделать их агентами своей эмансипации, не сводя при этом всё к единому знаменателю “сейчас”. Историческая достоверность возможна только при восстановлении исторической действительности, т.е. совпадении систем координат прошлого, настоящего и будущего. Взаимодействие между прогрессом и скорбью, принесет победу над обоими: можно проглотить скорбь, как крокодил проглотил солнце.

Примечания:

1. Употребление history имеет двойной смысл: история как процесс развития общества и его-история (his-tory) как исторический нарратив, рассказанный с мужской точки зрения

2. URL: https://tass.ru/spec/women_war дата обращения: 23.03.2022

3. URL: https://ria.ru/20200510/1569651745.html и https://russian.rt.com/science/article/726188-zhenschiny-voina-stranicy-pobedy дата обращения: 23.03.2022

4. Брайдотти Р. Изображение тела и порнография репрезентации // Логос. Т. 32. Вып. 1. М., 2022. С. 118.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma
vaudeville

Author

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About