Нечеловеческие шутки Мнемозины в романе Богданы Носенок «Дистанция» (Антон Заньковский)
https://www.instagram.com/bogdana_nosenok?utm_source=ig_web_button_share_sheet&igsh=ZDNlZDc0MzIxNw==
Не следует думать, что время просто улетает прочь. Не следует рассматривать уход как единственное свойство времени. Если бы время просто уходило прочь, мы были бы отделены от него. Причина непонимания времени-бытия заключается в том, что время мыслится только как проходящее. В сущности, все вещи всего мира связаны друг с другом в качестве моментов времени. Поскольку все моменты есть время-бытие, они являются твоим временем-существованием. Время-бытие обладает качеством текучести. Так называемое «сегодня» перетекает в «завтра», «сегодня» перетекает во «вчера», «вчера» перетекает в «сегодня». И «сегодня» перетекает в «сегодня», «завтра» перетекает в «завтра».
Догэн
Красное и зелёное: считается, что эти цвета плохо сочетаются в одежде, но при этом они замечательно смотрятся в природе. Красные листья на зелёной траве. В последнее время дизайнеры и модельеры стали экспериментировать, допуская соседство красного и зелёного, ссылаясь именно на естественность подобной расцветки. Это ещё один пример «поворота к нечеловеческому», наряду с рассыпающейся на ходу земляной обувью, грибной мебелью, повсеместным урбанистическим зарастанием и тому подобным. Нечеловеческий мир лучше знает, какие цвета подходят друг другу. Эта тенденция давно стала отчётливой, она доминирует среди остальных трендов. Таков габитус нового века: архаичное, дикое и первозданное смели неземной стиль хай-тек и прочие отголоски морально проигравшего модерна. Это связано, конечно же, и с объективной ситуацией космического пессимизма. В настоящее время нет никаких оснований полагать, что наука и технологии смогут приспособить человека к условиям открытого космоса или к атмосферам иных планет. В том числе и поэтому все обратились к Земле. Но этот поворот пока плохо осознаётся на уровне его онтологических и гносеологических последствий. Очевидно, что вместе с модерном, который есть лишь трансформированное христианство (в этом вопросе трудно не согласиться с Якобом Таубесом и Карлом Лёвитом), уходит и линейное время — побочный эффект авраамических традиций. У нас больше нет всеобщего грандиозного плана переустройства общества. Мы стали носителями персональных проектов. Они могут быть фундаменталистскими или футуристическими, но остаются в области индивидуальной фантазии (в лучшем случае можно рассчитывать на замкнутый круг или секту). Кое-кто ещё стремится обратно в матку Традиции, а другие не осознали, что рождение произошло, что этот глобальный мир и есть будущее. Когда мы родились в этот безграничный мир, наш первичный постнатальный шок назвали «состоянием постмодерна». Как можно быть всем сразу? Как можно сразу практиковать даосский секс, сикхскую йогу, причащаться, быть неопределённого гендера, качать мышцы, кончать радужной ртутью, писать немецкий рэп на стихи Новалиса? Или одновременно жить в Сан-Франциско, Пекине и Берлине (как Бликса Баргельд), в Тбилиси, Выборге и Находке (как я). Постепенно шок рождения проходит, взвесь оседает, ситуация становится ясной: в циклическом времени (которое теперь во многих областях успешно конкурирует с линейным) происходит сразу всё и везде. И это всё может повторяться бесчисленное количество раз со значительными и незначительными вариациями. Поэтому и в память нашу с уверенностью входит Протей. Друзья множество раз были нашими родственниками, а родственники — врагами. Мы отыгрывали десятки тысяч ролей: мы помогали и требовали помощи, убивали и были убиты. Именно этот принцип всеприсутствия в ответе за ту поэтическую меланхолию, которая настигает всякого талантливого созерцателя: река текла до появления первых людей и будет течь после меня. Эти деревья и холмы пропитаны менструальной кровью Мнемозины. В одном папоротнике блещет и гниёт вся история человечества, поскольку папоротник появлялся каждый год. Я не верю Борхесу: вечность и её вариации не надоедают. Орнаментальные версии смерти листьев привносят в октябрь то, что привносят в океан осколки раковин моллюсков.
Именно поэтому я не стану пенять на то, что Богдана меня подменила. Каждый имеет право переписывать прошлое, делать его более поэтичным и кинематографичным. В конце концов, мой коренной учитель Борис Аверин касался этого вопроса в своей лекции «Память как собирание личности». Можно собрать любимый эпизод немножко по-другому: достаточно сделать живым того, кто был в ту пору мёртв, а живого человека омертвить. Например, когда мы виделись с Богданой в Минске и в Воронеже, я был эмоциональным трупом. Тем приятнее мне читать её автобиографическую прозу, в которой я чуточку смешан с другими людьми: они передали мне частичку жизни, словно я тогда и правда был влюблён или приближался к влюблённости. Природа не терпит пустот, а я был опустошён. И теперь я рад видеть те пустоты заполненными орнаментом. Мой сад отцвёл и сгорел задолго до нашего знакомства, но Богдана в своём романе засадила пустошь не-встречи, разбросав семена иных встреч, более удачных, которых в её жизни было не так уж мало, но сделала это за счёт того полуменя, пишущего ей письма в настоящем времени. Здесь произошла совершенная подмена: сохранились только вкрапления воспоминаний, хотя этот полу-я, этот кинематографист, является автором моих стихотворений в прозе, которые Богдана объёмно цитирует. Кинематографический полу-я, пишущий такие сентиментальные письма, что в крови поднимается уровень сахара, довольно мёртвый тип, словно на него перекинулась опустошённость и мертвенность наших реальных свиданий. И вот он, этот мертвец, ностальгирует и вспоминает богемную рапсодию своей молодости. Он живёт по расписанию с дисциплинированной женщиной. Надо заметить, что в это время настоящий я (если можно ещё говорить о тождестве личности) хоронил русских, работая носильщиком гробов в Москве, и бегал по заброшенным зданиям с двадцатилетней девочкой; мне удалось разделаться с прошлым, поскольку настоящее стало чрезвычайно живым и насыщенным. Есть тема и вариации. Так организованы паттерны в природном мире, а в музыке это вариации на выдержанную мелодию, фигурационные вариации и жанрово-характерные вариации; у Богданы же скорее вариации на basso ostinato.
Концепция времени в Калачакра-тантре является одной из самых сложных и всеобъемлющих не только в буддизме, но и в мировой философской мысли. Она интегрирует космологию, астрологию, физиологию и психологию в единую систему. Практикующий видит в своем теле всю вселенную. Дыхание становится планетарным циклом, энергетические центры (чакры) — небесными мандалами. Практикующий, глубоко погружаясь в медитацию Калачакры, выходит за пределы линейного восприятия времени. Он соединяется с альтернативным временем (которое не разделено на прошлое, настоящее и будущее) — изначальной и чистой природой реальности. Воздействуя на сознание в «настоящем», практик может влиять на проявление кармических следов «прошлого» и менять «будущее». Это не путешествие во времени в научно-фантастическом смысле, а работа с причинностью на уровне ее источника.
Когда-то я чуть не сбежал в Китай со своей любовницей, после чего заболел на долгие годы — вплоть до китайской пандемии. И с Богданой мы не исчерпали конфликт, поэтому началась война. Война людей с ландшафтами, с дельфинами, с птицами и воздухом. Эту войну начали империалисты модерна, исповедующие хтонический культ нефти. Если мыслить Землю в качестве живого организма, то нефть предстаёт в образе экскрементальной или рвотной массы, обволакивающей всю планету. И это рвотное единство намного весомее всех культурных отличий. Униженность нынешнего положения человечества состоит в том, что все мы барахтаемся в экскрементах планеты, сделав их основным источником прогресса. Теперь мы видим, что эта модернистская центрированность на нечистотах соответствует образам третьей базовой перинатальной матрицы: проходя через родовой канал, ребёнок может столкнуться с кровью, слизью или мочой. На данном этапе основным принципом становится идея прогресса, ведь ребёнок должен выбраться, он всецело устремляется вперёд, порывая с маткой, которая есть состояние Традиции. Мир премодерна — матка, утраченная в Новое время, безопасное состояние объяснённого мира, где добро и зло, верх и низ устойчивы, где человек не чувствует собственную заброшенность. В матке Традиции человек связан с миром интимной нитью, через которую поступает питание в виде метафизических истолкований реальности. Первые толчки вызывают шок, матка начала сокращаться, плод перестаёт получать достаточное количество питательных веществ. Ребёнок впервые ощущает несовершенство и опасность мира. Лучше всего растерянность и радикальное сомнение в устоях мира передал Блез Паскаль: «Я не знаю, кто дал мне место в этом мире, ни что такое мир, ни что такое я сам. Я нахожусь в страшном неведении всего. Не знаю ни своего тела, ни своих чувств, ни души, ни даже той части меня самого, которая мыслит то, что я говорю, размышляет обо всем и о себе самом и, однако, так же мало знает себя, как и все остальное. Я вижу обнимающие меня неизмеримые пространства вселенной, сам же приурочен к небольшому уголку этого необъятного протяжения, не ведая, почему именно здесь, а не там, моё место, почему данное мне малое время назначено мне в этот, а не в другой, момент, как всей предшествовавшей мне, так и последующей вечности…»
Знаменитые слова Паскаля полностью соответствуют второй базовой перинатальной матрице, когда плод всё ещё находится в матке, но уже не чувствует её доброту и надёжность — это начало Нового времени, культура барокко.
Плод, покинув солнечный день матки, преодолев родовые пути, своё изгнание, рождается в сверкающую ночь, где нет ничего определённого, где отсутствует единственно верный источник света. Первый шок этого постнатального состояния и есть то, что стали называть постмодерном.
Такие поэты и поэты в прозе, как Рембо, Уитмен, Рильке, Пастернак, Бруно Шульц, Саша Соколов в своём творчестве делали акцент на состоянии рождённости, демонстрируя пребывание среди вселенского гула и пестроты, передавая чувство кишащего буйства универсума — того буйства, которое ещё лучше схватывает детское сознание, в повседневной жизни сливаясь со всем сущим. Психоанализ Башляра рассматривает поэтический опыт открытости миру, будучи психологией будущего — психологией постнатального состояния метамодерна. Фрейд изучал редкие неврозы человека модерна, Отто Ранк подобрался к подлинной обусловленности, более фундаментальной и определяющей — к обусловленности перинатальными состояниями, но только Башляр изучил реализованную психику по-настоящему рождённых человеческих существ, детскую и мусическую психику, которая переплетается и перемешивается с природно-стихийным. В том числе с воздухом, о котором пишет Уолт Уитмен:
Это поистине мысли всех людей, во все времена, во всех странах, они родились не только во мне,
Если они не твои, а только мои, они ничто или почти ничто,
Если они не загадка и не разгадка загадки, они ничто,
Если они не столь же близки мне, сколь далеки от меня, они ничто.
Это трава, что повсюду растёт, где есть земля и вода,
Это воздух, для всех одинаковый, омывающий шар земной.
Именно воздух и становится онтологической платформой — базисом новой культурно-исторической формации. Речь идёт о воздухе рождённых: мы делаем вдох, чтобы закричать, мы все ошарашены бытием, даже деревья заодно с нами. Об этом знает экологический феноменолог Дэвид Абрам, сформулировавший концепцию the commonwealth of breath.
Абрам указывает на то, что мы принимаем воздух как должное, совсем не замечая эту среду, что это и есть истинная причина антропогенного изменения климата — наша невнимательность к невидимому, несвойственная многим традиционным обществам; мы перестали замечать вкус ветра, перестали замечать дар нашего дыхания, мы совсем забыли о воздухе, воспринимая его лишь в качестве пустоты, а пустота подходит, чтобы сбрасывать в неё отходы. И в этом природа воздуха, согласно Абраму, похожа на сознание, которое мы тоже не замечаем, всегда обнаруживая лишь его содержимое, но не само сознание, поскольку оно остаётся невидимым, хотя и обеспечивает возможность взаимодействия со всеми явлениями. Уитмен сравнивал мысли всех людей с воздухом и травой, а Дэвид Абрам показал, что подобное сопоставление вовсе не является лишь красивой выдумкой поэта: подобный взгляд на природу сознания был присущ некоторым коренным народам Северной Америки. Например, для навахо сами мысли, которые мы слышим в своей голове, являются небольшими вихрями всемирного ветрового разума. Человеческое сознание — лишь место обитания Ветра: как воздух питает нас и влияет на нас, так и наши мысли и слова влияют на воздух, поэтому навахо верят в силу изречённого намерения.
Теперь Воздух оказывается тем началом, которое «для всех одинаково»: таковым началом очень долго был Логос Гераклита, восторжествовавший в христианской цивилизации и в цивилизации модерна. Но Логос умер, его больше нет, зато есть новое и древнее архэ, предельно универсальное, о чём знал античный философ Анаксимен, провозгласивший именно воздух началом всего.
С некоторых пор я работаю инструктором йоги. Записав этот фрагмент о воздухе вечером 16 октября, на следующий день я отправился проводить занятие, после которого ко мне подошли ученики. Речь зашла о комплексе упражнений «Сурья-намаскар». Я сказал, что данные упражнения лучше выполнять на рассвете. Один из учеников в ответ на это заметил, что мы, к сожалению, перестали соотносить свою жизнь с природными циклами, что мы не только не чувствуем вращение Земли, но и совсем позабыли, что находимся в воздухе, мы не замечаем воздух, воспринимая его как нечто само собой разумеющееся. Ученик буквально воспроизвёл философские соображения Дэвида Абрама, о которых я писал накануне.
Недавно по моей просьбе Богдана перевела статью Дэвида Абрама о воздухе на русский язык, а сейчас переводит её на украинский. Я действительно верю, что подобная деятельность является своеобразной теургией, которая способна менять ход исторических событий. Так и роман «Дистанция» повлиял на траекторию движения колеса Времени. Я не могу оценить художественные достоинства романа «Дистанция», поскольку плохо владею украинским языком, но его магические свойства для меня очевидны. А магия напрямую касается политики, о чём хорошо знал Джордано Бруно. Лишь на первый взгляд роман «Дистанция» аполитичен.
Так называемая «геополитика» очень подходит для реализации задач енохианской магии, которую создал британский натурфилософ и алхимик Джон Ди совместно с мистиком Эдвардом Келли. Они разработали особый алфавит, с помощью которого создавали молитвы и заклинания для вызова определённого рода ангелов. Эта практика связана с апокрифической «Книгой Еноха». В Девятнадцатом Енохианском Ключе находим следующее объяснение: «Земля да будет управляема по частям её, и да будет разделение в ней, дабы слава её вовеки была опьянена и стеснена. Ход её да обращается (или бежит) вслед за небесами, и да служит она им, как служанка. Одно время года да свергает другое, и да не будет тварей на ней или в недрах её подобных друг другу. Все члены её да разнятся по свойствам своим, и да не будет ни одной твари, равной другой. Разумные твари земные, люди, да притесняют и истребляют друг друга; и жилища их да забудут имена их. Труды человека и великолепие его да будут изглажены». Оккультное учение енохианской магии сродни гностицизму: здесь Земля «проклинается за свою дерзость», она считается богиней, которая предлагает части своего собственного тела душам людей, тем самым позволяя им воплощаться в материальном мире.
Можно исключить из понятия «енохианство» какую-либо мистику, обращая внимание лишь на сущностный принцип этого явления: некие силы хотят разделить Землю, чтобы Земля и человечество не достигли великолепия и подлинного могущества. В енохианской магии этим занимается некая группа ангелов, ненавидящая людей. Маг может вступить в союз с этими сущностями, чтобы обрести силы, но в обмен на это он обязан стать проводником деструктивных, разделяющих энергий. Черты енохианства мы находим в геополитике, которая делит Землю на сушу и море. Хэлфорд Джон Маккиндер, Карл Хаусхофер и Карл Шмитт, выделяя непримиримые черты морских и сухопутных цивилизаций, привносили раскол в саму Землю, отрицая общность её обитателей. Но теперь эта общность не требует доказательств — мы живём в едином экологическом пространстве. Океан страдает не меньше почвы. Так политика природы побеждает енохианство. Мы обитаем в единой среде, пережившей во всех своих зонах тотальную атаку модерна. Земля не знает регионов, свободных от влияния науки и техники, — всё подверглось изменениям, и зачастую это плачевные перемены, хотя один из многочисленных видов живых существ стал чувствовать себя намного лучше, но это временное явление, ведь скоро закончатся необходимые ресурсы, поддерживающие процветание этого вида, если ещё раньше не настанет глобальная экологическая катастрофа. Поэтому прежняя геополитика, основанная на делении, енохианская политика, больше невозможна — её отменили общие интересы, причём объединяют они всех живых существ и все ландшафты, а не только человечество.
Богдана в своём романе выступила против зловредных ангелов, поскольку оправдала несколько эпизодов жизни, которые никуда не годились в исходном виде. Бесцветные и неудавшиеся события она украсила гирляндами личного мифа, воплотила несбывшееся. Два начала враждуют в этом мире: одно клевещет на сущее, оскорбляя эту многоцветную Шакти, другое — вопреки всему — говорит: «И жизнь хороша, и жить хорошо».
Записано в морге НИИ СП им. Склифосовского, отредактировано в катафалке и в столовой Николо-Архангельского крематория.
