Люди любят произносить слово «относительно» с таким выражением лица, будто перед тобой сам Эйнштейн и он только что поведал тебе СТО. Это универсальная индульгенция эпохи усталых убеждений. Истина относительна, мораль относительна, красота относительна, разум относителен. В результате этой демократизации понятий человеческая мысль всё чаще напоминает не поле битвы, а болото, где каждая идея обязана вежливо уступать место любой другой, независимо от силы, глубины или жизненной продуктивности.
Здесь необходимо провести жёсткое различие между релятивизмом, перспективизмом и скептицизмом. Эти позиции постоянно смешивают люди, которым достаточно услышать слово «субъективность», чтобы вообразить, будто все различия исчезают. Интеллектуальная лень вообще любит мимикрировать под терпимость. Между тем различия здесь фундаментальны.
Я перспективист. Это значит: я не верю в существование абсолютно нейтрального взгляда «из ниоткуда», не верю в бесстрастный разум, свободный от интересов, инстинктов, исторического положения и воли. Всякое мышление укоренено в жизни. Всякая философия есть исповедь тела. Даже логика не падает с неба готовой мраморной конструкцией: её предпочитают определённые типы существ, определённые формы жизни.
Релятивизма из этого никак не следует.
Релятивист говорит: если нет абсолютной точки отсчёта, значит все мнения равноправны. Перспективист отвечает: если нет абсолютной точки отсчёта, остаётся только борьба перспектив.
Это диаметрально противоположные выводы.
Релятивизм психологически возникает не из силы, а из лени. Это философия людей, которые боятся конфликта оценок. Они хотят обезвредить саму возможность превосходства. Если каждая точка зрения «по-своему верна», то исчезает необходимость различать высокое и низкое, плодотворное и паразитарное, мужественное и декадентское. Релятивизм — это пацифизм мышления. Он стремится не к справедливости, а к прекращению войны.
Перспективизм же, напротив, утверждает войну как естественное состояние мысли.
Разные перспективы не равны уже потому, что они обладают различной мощью интерпретации. Одна перспектива расширяет горизонт действия, создаёт культуру, дисциплинирует волю, позволяет человеку выдерживать трагичность существования. Другая производит лишь интеллектуальный туман и моральную анемию. Их нельзя уравнивать только потому, что обе являются «мнениями». Чума и здоровье тоже оба состояния организма, но человечество почему-то не спешит объявить их равноценными. Хотя некоторые гуманисты, вероятно, уже морально готовы и к этому.
Здесь появляется критерий, который я называю прагматическим или инструменталистским догматизмом.
Человек не может жить без догматов. Даже тот, кто утверждает, будто «сомневается во всём», обычно делает исключение хотя бы для ценности самого сомнения. Абсолютная недогматичность невозможна для существа, которое действует, выбирает, предпочитает, строит и уничтожает. Жизнь требует ориентиров. Любая цивилизация держится на наборах утверждений, которые принимаются не потому, что они доказаны с позиции вечности, а потому, что они работают как инструменты организации опыта.
Вопрос состоит не в том, есть ли у нас догматизм, а в том, какой именно догматизм способен производить более сильные формы жизни.
Мой собственный догматизм субъективен. Я не скрываю этого. Я не претендую на метафизическую санкцию. Я не утверждаю, будто мои ценности написаны в структуре космоса золотыми буквами. Но я признаю их своими и готов защищать их в интеллектуальной борьбе. Моя философия не нейтральная, а нормативная перспектива, сознательно защищающая свои критерии.
Именно это отличает перспективиста от релятивиста.
Релятивист стыдится собственного предпочтения и потому маскирует его под нейтральность. Перспективист честно говорит: да, я исхожу из определённого типа жизни, определённого вкуса, определённой иерархии ценностей. И я считаю некоторые формы мышления выше других.
Такой подход не устраняет конфликт, но делает его продуктивным.
Перспективизм гораздо честнее современных либеральных теорий познания. Либерал часто провозглашает открытость ко всем мнениям, но при этом имеет вполне жёсткий набор неприкосновенных моральных аксиом, за отрицание которых мгновенно исключает человека из «цивилизованного диалога». Его релятивизм заканчивается ровно там, где начинаются его собственные священные коровы. Это довольно типичная человеческая привычка: объявлять свои предрассудки универсальной моралью, а чужие — опасной идеологией.
Перспективист хотя бы не играет в эту комедию беспристрастности.
Теперь о скептицизме.
Скептицизм — наиболее интересная из трёх позиций, потому что он исторически куда благороднее современного релятивизма. Античный скептик не говорил, что все мнения одинаково истинны. Напротив, он последовательно воздерживался от окончательных утверждений именно потому, что понимал трудность обоснования. Его позиция была интеллектуально дисциплинированной.
Но здесь обнаруживается практическая проблема.
Последовательный абсолютный скептицизм почти невозможен как жизненная позиция. Человек может сомневаться в метафизике, в морали, в достоверности чувств, в логических основаниях науки, но он всё равно просыпается утром, ест, говорит, избегает опасности и делает выборы. Даже пирронист вынужден пользоваться миром так, словно мир в достаточной степени устойчив.
Именно поэтому подлинных скептиков античного типа практически не существует. Большинство современных «скептиков» — это либо выборочные критики чужих убеждений, либо просто разочарованные догматики. Они сомневаются не во всём, а только в том, что им культурно неприятно.
Настоящий скепсис требует аскетической интеллектуальной честности. Он тяжёл для психики, потому что лишает человека комфортного метафизического жилья. Массовым мировоззрением он быть не может.
В этом отношении мне симпатичны редкие фигуры, которые действительно пытаются выдерживать внутреннюю дисциплину сомнения. Одним из последних подобных скептиков в русскоязычном пространстве можно назвать Александра Шадова, более известного как Осьминог Бесконечности. Даже когда его позиция вызывает несогласие, в ней ощущается редкая для современной среды интеллектуальная добросовестность: нежелание подменять аргумент моральной истерикой, готовность идти сомнением до конца и способность сохранять дистанцию по отношению к собственным убеждениям. Для эпохи, где люди превращают политические вкусы в религиозные культы за три твита, это почти архаическая доблесть.
Однако я остаюсь не скептиком, а перспективистом.
Почему?
Потому что жизнь требует не только критики, но и созидания. Скептик великолепен как разрушитель ложных абсолютов, но он редко способен дать форму новому порядку ценностей. После тотального сомнения всё ещё остаётся вопрос: что дальше?
Перспективизм отвечает: дальше начинается творчество интерпретаций.
Мы создаём ценности не потому, что они гарантированы вечностью, а потому, что без них невозможно восхождение. Истина здесь понимается не как неподвижное соответствие вещи и разума, а как инструмент ориентации, способ упорядочить хаос опыта и увеличить мощь существования.
Это и есть прагматический догматизм.
Я принимаю идеи не потому, что считаю их абсолютно доказанными в космическом масштабе, а потому что они позволяют строить более сильную, сложную и жизнеспособную форму культуры и личности. Одни идеи усиливают волю, другие её разлагают. Одни дисциплинируют мышление, другие превращают его в бесформенную слизь бесконечной терпимости.
Релятивизм особенно опасен именно потому, что он уничтожает критерии различения под предлогом борьбы с догматизмом. Но отказ от иерархий не уничтожает власть. Он лишь передаёт её самым банальным и массовым импульсам.
Когда культура перестаёт различать высокое и низкое, различение всё равно сохраняется, только теперь его осуществляют рынок, толпа, алгоритмы и коллективные истерики. Человеческое стадо не становится свободным от догм. Оно просто начинает бессознательно поклоняться самым примитивным из них.
Поэтому перспективизм не стремится ликвидировать борьбу интерпретаций. Напротив, он считает её необходимой.
Пусть идеи сталкиваются.
Пусть мировоззрения конкурируют.
Пусть слабые интерпретации погибают.
Сказал бы ещё «пусть соперничают сто школ, пусть расцветают сто цветов», если бы такую красивую метафору не запятнал своими кровавыми руками один ублюдок.
Это жестоко лишь для того, кто всё ещё надеется, будто мышление существует отдельно от жизни. Но жизнь никогда не была парламентом всеобщего согласия. Она всегда была отбором форм.
И потому я предпочту честный конфликт перспектив стерильному миру релятивистского равенства мнений.
Скептик ещё может быть союзником в разрушении ложных абсолютов.
Релятивист же разрушает саму возможность величия мысли.