Вернуться к части два

8. Противоположный образ. Что-то сопротивляется.

Сеульская Ева

Уже длительное время существуют истории о человекоподобных роботах, способных чувствовать эмоции и даже любить. Первое употребление слова “робот” датируется 1928 годом: оно мелькает в названии театральной пьесы Карела Чапека, озаглавленной R.U.R (Россумские универсальные роботы). В пьесе термином обозначаются искусственные существа, а в данном случае — биологических существа, которые производятся на фабрике, размещающейся на острове. По мере своего технического совершенствования, как и в силу политических требований людей, которые отстаивают их права (Лига Елены Глори), эти роботы, изначально лишённые чувственности, приобретают мозг и сердца, из-за чего в итоге двое из них влюбляются друг в друга. “Влюблённые машины” — один из довольно распространённых фантазмов нововременной эпохи: зачастую он был необходим для того, чтобы проиллюстрировать, что интенсивный опыт человека не является исключительно достоянием последнего. Этот фантазм регулярно появляется в манге Осаму Тедзуки, выступает одной из тем романа Филиппа Дика «Мечтают ли андроиды об электрических овцах», как и его киноадаптации «Бегущий по лезвию». На телевидении одержимость машинами, способными испытывать эмоции, прослеживается в романтических отношениях Сайлонов из сериала «Звёздный крейсер Галактика” или Хуботов из сериала “Настоящие люди”. В конце “Россумских универсальных роботов” последний из оставшихся людей обнаруживает, что эмоции, присущие живым существам, проникли и в этих синтетических существ: Примус и Елена, два робота, выбранных для вскрытия архитектором Алквистом, соглашаются быть вскрытыми, но умоляют сохранить жизнь своему товарищу. В этот момент Алквист понимает, что они искренне любят друг друга и стали воплощением Адама и Евы постчеловеческого мира. Тем самым Примус и Елена изобрели ту жизнь, возможности которой исчерпал человек: “Мне как-то странно… я точно потерялась… Всё тело болит, и сердце болит… всё болит… Я не знаю, что со мной делается… Я и сказать не умею, что я чувствую…» — произносит Елена, ставшая своего рода машиной трагедии. Именно из уст робота вновь доносятся слова, свидетельствующие о внутренней тревоге и страсти, таким образом, вся та лексика, что свидетельствует о наличии интенсивных жизненных ощущений, отныне используется неживыми существами, механизмами, разбудившими в себе мощный порыв к жизни, который ранее затух в нас, людях. Позаимствовав из народного фольклора образ голема и Франкенштейна из одноимённого романа, Чапек в своей пророческой пьесе рисует робота как творение человека (этого усталого Бога, жившего слишком долго и забывшего, что значит ощущать себя живым), как существо, которое унаследовало от своего творца заботу взращивать и поддерживать в себе жизнь. Карел Чапек воспользовался словом «робот» под влиянием своего брата Жозефа:  Карел, изначально искавший замену для терминов “автомат” и “андроид”, подумывал воспользоваться неологизмом “лаборий”, но, посчитав его недостаточно элегантным, он принял предложение своего брата поиграть с чешским термином “robota”, обозначавшего крепостной труд. Будучи добровольно подневольными, бездушными рабами современной эпохи, роботы Чапека всё же состоят из органической материи. С момента написания пьесы было необходимо подождать всего несколько лет, чтобы на свет появились первые роботы, работающие благодаря электрической энергии. Именно эти роботы столь очаровывают нас сегодня. 

Кто знает, быть может, подобие салонных фокусов с электричеством периода XVIII века можно усмотреть на сегодняшних выставках по робототехнике. 

В 2003-м году робот или андроид EveR, имя которого одновременно указывает на первую женщину, упомянутую в Библии, и вечность (forever), был впервые публично показан на сеульской конференции, организованной в отеле Сеул Кёюк Мунхва Хвегван. Конкурируя с японским “актроидом”, этот прототип был одним из первых женоподобных роботов, способных имитировать выражение человеческого лица: изображать счастье, грусть, радость, гнев, активно двигая головой, туловищем и конечностями. Когда эту модель впервые продемонстрировали публике, приглашённой министром по делам торговли, промышленности и энергетики, то реакция мужчин, женщин и шестидесяти детей, испытывающих смесь удивления, возбуждения, страха и радости, была настолько живой, что сложно не припомнить, как на три века раньше схожие восторги выражали буржуа, которые присутствовали на салонном опыте “Venus electrificata”, придуманном Бозе. Быть может, именно кибер-Ева закрывает ту до предела возбуждающую главу нашей истории, что была открыта Наэлектризованной Венерой, при этом полностью переворачивая её принцип. Ощущая или наблюдая наэлектризованный поцелуй Венеры, мы обнаруживали течение электрического тока по человеческому телу. Однако рассматривая кибер-Еву, мы видим, как посредством электричества воссоздаётся само человечество. Желание устремилось на иную территорию: теперь очаровывает вовсе не тот факт, что человечество может стать более наэлектризованным, но что само электричество может приобрести человеческую форму. Разглядывая нежное лицо силиконовой Евы, смоделированное и синтезированное на основе лиц двух корейских актрис, [разглядывая] движение их губ и движение их глаз, мужчины вполне могут влюбиться в эту машину, имитирующую чувства и эмоции. Как и в случае с Venus electrificata, нас вновь шокировала  внезапная вспышка молнии: мы не слишком хорошо понимаем, почему нас одновременно притягивает и отталкивает тот факт, что неорганический предмет может оказаться пронизанным жизнью, притягивает и отталкивает непреодолимое желание к искусственному существу. 

Всё ещё неуверенные движения Ever, её ограниченная возможность изъясняться и неуклюжесть реакций вызывают в нас эмоции, потому что, хотя и мимолётно, они позволяют разглядеть в ней более чистую и куда менее интенсивную жизнь, нежели наша, узнать в ней тот детский период, который давно был пройден человечеством, успевшим устать от самого себя.  Человечество надеется обнаружить в этом кибернетическом существе ту первородную душу, которую оно же и сгубило, растрачивая её. На деле Ever — кибернетически-цифровое, а не электрическое существо. Созерцая её, мы думаем вовсе не об электричестве, но об информации, которую передаёт это электричество. Робот открывает новую — цифровую — эпоху: разумеется, информация передаётся благодаря электрическому току, но само электричество больше не поражает воображение: отныне оно лишь удобный способ передачи информации. Начиная с 60-х годов, научные разработки в рамках электроники позволили затрачивать всё меньше и меньше электричества на передачу информации. Более того, вполне вероятно, что электроника стала формой дезинтенсификации электричества. 

Обещание электроники

Если мы и начали проявлять желание к роботам, то истоки этого явления обнаруживаются в том факте, что, устав от собственной интенсивности,  жизнь, тлеющая в наших телах, более не может заинтересоваться ничем, кроме механики, которая демонстрирует видимость жизни, но не живёт на самом деле. Чем в большей степени мы вовлекаем электронно-цифровые устройства в нашу жизнь (посредством синтетической музыки, эротики, дополненной вибрирующими девайсами и виртуальным сексом, нашего повседневного контакта с цифровыми устройствами, подключенными к сети, сенсорных экранов, наших фантазий о технологической сингулярности, которая придёт на смену человечеству, отжившему своё), тем в большей степени в нас проявляется затухание нашего витального желания проявлять жизненность [notre désir vital pour le désir vital*] и стремление вливать наше либидо в существ, родовой чертой которых не является жизненная интенсивность.

*[Наше витальное желание к витальному желанию]

Что представляет из себя электронно-цифровая эпоха? Следствие исчерпания электричества в качестве универсальной действующей силы техники и образа, наиболее тесно ассоциирующегося с последней. Малые количества электроэнергии, требующиеся для передачи информации, объясняются самой спецификой коммуникации или передачи информации: она не требует высокого напряжения электрического тока, и раз можно не затрачивать больших порций электричества для передачи сообщения, то зачем это делать? Тем самым, на более глубоком уровне выработка электричества сама по себе перестаёт быть целью и в большей степени становится средством для передачи информации. С XIX века фантазм о дистанционной передаче образов, возникший на почве идеи о протоэлектрических свойствах селена, понемногу прокладывал тропинку для замысла использовать электричество в качестве способа кодировать световую или звуковую информацию. Физико-химические свойства селена, который демонстрировал снижение сопротивления к электрическому току по мере его нагревания, вселяли надежду перевести интенсивность света в электрический импульс, а затем закодировать световую информацию в электрическую и осуществлять её передачу на большие расстояния с последующим воссозданием образа посредством электрической и световой информации. В 1878-м году, несмотря на отсутствие личного знакомства, три исследователя практически одновременно предложили использовать свойства селена, который может воздействовать на электрический ток пропорционально силе светового излучения, в качестве проводника для передачи фотографических образов на большие расстояния: именно в этом состоял принцип работы «телескопа» португальца Адриано де Паива, «телектроскопа» француза Константена Санлека и американца Жоржа Кери. Селен, дальний предок «теле-видения», так никогда и не воплотит безумную надежду превратить его в среду, преобразующую свет в электричество, но станет отправной точкой для нового фантазма: преобразования световых образов в информацию и их последующую передачу в форме сигнала. Эта идея предполагает, что электричество выступает лишь средством передачи информации, при этом польза и экономичность электрического сигнала определяются тем, что для его передачи требуются малые количества энергии. Совсем незаметно предметом нашей одержимости перестала быть интенсивность, поскольку отныне мы в большей степени одержимы информацией. Словно погруженные в полудрему, мы стали видеть сон, в котором вновь преобразуются условия возможности нашей этики. Таковы электронно-цифровые грёзы, в центре которых изображение робота, чьё лицо столь желанно для нас. 

Дело в том, что информация не причастна измерению интенсивного, но скорее сопрягается с экстенсивным. Речь идёт об анализе, обработке информации, исчислении и последующем воспроизведении любых её вариаций (звук, свет, сила нажатия или электрического напряжения), воспроизведении, которое происходит часть за частью посредством количеств, которые выражаются в шеннонах, в то время как их мерой будет бит, бинарный элемент. Понятие информации закрывает тот эпизод нашей истории, что был начат одержимостью электричеством, и сталкивает нас с явлением, от которого электрическая интенсивность предположительно должна была стать спасением: количественное выражение любых явлений и их анализ partes extra partes, универсальное исчисление bit by bit. Будучи куда более эффективным инструментом, чем простые количественные величины, которые применяются к физической материи, информация позволяет свести к измерению количественного всякие данные, поддаются ли последние восприятию или же нет, любые колебания и любые траты энергии, другими словами, свести к количеству всякую интенсивность. 

Повсеместное распространение цифрового посредством человеческих технологий ознаменовало конец великого фантазма об электричестве. Вот уже несколько десятилетий электричество куда больше походит на скромную домохозяйку, выражающую скорее нейтральность и сдержанность по отношению к информации, которая передаётся посредством пакетов, битов и байтов. Уже во второй половине XX столетия возможности электричества перестали по-настоящему удивлять кого бы то ни было или потрясать наше воображение. Невероятный энтузиазм в отношении этого явления кажется отжившим своё и скорее коррелирует со специфичным воображением западной культуры периода XIX века, в этом отношении вставая в один ряд с восторгами паровыми машинами, которые можно усмотреть в научной фантастике в жанре steampunk. Электрический ток и его мифическая интенсивность уступили место воображению, вдохновляемому образом компьютера, исчисления данных и цифровым миром. Интенсивная этика, которая воспламеняла сердца людей XVIII века, больше не владеет нашими грёзами, а её влияние тает по мере того, как электрический ток занимает всё более скромное место в нашем воображении. Интенсивность как высшая жизненная ценность стала следствием некогда совершенно оригинального союза между определёнными идеей и образом. Возможно, что этим союзом и отмечено явление, которое именуется как Новое Время. Когда же образ электрического тока перестал вызывать прежнюю стихийную увлеченность, интенсивность приобрела ценность этического идеала, распространённого в либеральном мире и обществе потребления, однако уже тогда в неё проникла рутинность, и она утратила свою живость. 

Поскольку электрическая этика современности истощилась подобно рудной шахте, в которой более не осталось ресурсов, быть может, прямо сейчас необходимо вообразить себе электронно-цифровую этику будущего? Следует ли выработать новый стиль существования, вдохновляемый нашей очарованностью роботами? На фоне изобилия трансгуманистских размышлений в ближайшем будущем не будет нехватки в проектах, которые предлагают свой образ будущей электронно-цифровой-кибернетической этики. Каждый из этих проектов будет выставлять в благоприятном свете процесс выхода за рамки или преодоления нашей органической, чувственной и электрической жизни в пользу манере существования, сообразующейся с «жизнью» роботов, искусственного интеллекта и кибернетических сущностей, — что подразумевает сведение на нет страдания, болезней и смерти, как и обмен интенсивного жизненного опыта на сверхэффективную обработку информации, улучшение нашей памяти, взаимной координации и распознавания любых явлений. Ровно в тот момент, когда конкретные образ и идея (некогда — электричество и интенсивность, сейчас — электроника и информация) объединятся, мы столкнемся с радикально иной этической установкой. 

Однако единственное, что обещает нам электронно-цифровая эпоха, — идеи мудрости и спасения, истолкованные в технологическом ключе: резкий переход от жизненной интенсивности, навязанной мышлению, к цифровизации, навязанной жизни мышлением. Тем не менее, обещания электронно-цифрового мира никак не помогают преодолеть этический тупик, в котором оказалось наше сознание. Более того, они усиливают давление: прямо сейчас мы разрываемся не только между интенсивной жизнью и обретением мудрости или спасения, но и между двумя образами самой жизни, её электрической и электронно-цифровой версиями. Однако последняя по меньшей мере позволяет осмыслить, насколько обветшал идеал интенсивной жизни, даже если во многих областях нашего существования мы продолжаем следовать императиву жить на полную, жить быстро, жить интенсивно. Нет никаких сомнений, что прямо сейчас возникают новые идеалы. Некоторые выразят приверженность информационно-цифровому способу существования: жизни, сжатой в биты данных и тем самым получающей возможность сохраняться длительное время. Качества такой жизни не обладают высокой степенью интенсивности, но они отмечены эффективностью: увеличенный объём памяти, повышенная концентрация, возможность контролировать настроение и отсроченная смерть. 

Поспешно уверовать во все обещания электронно-цифрового мира — значит не извлечь никаких уроков из нашей одержимости электрической этикой. Кроме того, это означало бы, что, провалившись в наших попытках свести мышление к жизни, мы возжелали сделать обратное: свести жизнь к мышлению и предложить материалистское истолкование идей мудрости и спасения, вселяя в себя веру в возможность существования, свободного от тягот органической жизни. Это значило бы свести наше ощущение к жизни к чему-то иному или лишиться оного, нежели поддерживать его. 

Тем не менее, мы просим только об одной вещи: вовсе не магической формуле, разъясняющей нам правила жизни, но лишь уверенности в нашей способности сопротивляться всему, что упраздняет или отнимает у нас возможность ощутить себя живыми. Мы не уподобляемся большим детям и не ждём, что мышление раскроет для нас смысл жизни или научит нас неким принципам существования. Мы надеемся на этику, что обеспечит нам возможность не подвергнуть уничтожению интенсивность нашего жизненного опыта, прикрываясь задачей в полной мере реализовать его. Зачем жить вечно, если ты не ощущаешь себя живым? Вместо интенсивной жизни или вечной жизни (будь последняя духовной или материальной) мы хотели бы, чтобы нам пообещали возможность чувствовать себя живыми, покуда мы живы. 

Достаточно лишь этого требования, чтобы осознать, мы не нуждаемся в решении нашей проблемы: отчётливо сформулировать последнюю — значит предложить ответ. Перед нами не стоит задачи освободиться из клещей, в которые мы зажаты, но лишь сопротивляться их давлению. 

Ничья

В этом состоит сложность, с которой сталкивается наше размышление об этике: не существует никакого окончательного решения, позволяющего сохранить жизненную интенсивность. 

Чтобы сберечь её, живое существо должно непрерывно оказывать сопротивление жизни. Сохранять и поддерживать наэлектризованное состояние нервов и мышц, которые пронизывают и пропускают импульсы через всё наше тело, не просто обеспечивая существование ощущений, но и осмысление того факта, что мы наделены ощущениями, — значит научиться противопоставлять этой интенсивности иную ценность. Жизнь сопротивляется мышлению и его идеалам, и она должна сопротивляться ему, потому что она не укладывается в слова, идеи и понятия, потому что её достоинство нельзя измерять такими ценностями, как уравновешенность, простота, безусловность [absoluité] или вечность — свойствами, доступ к которым даёт нам мышление. Но схожее сопротивление оказывает и мышление в отношении жизни, поскольку оно не может перемешаться с жизненной интенсивностью, другими словами, прийти в полное совпадение с циркулирующей по нашим нервам информацией, артериальным давлением и гормональными изменениями, не переводя всё перечисленное в измерение тождественного, не выражая его в виде количественных величин, в конечном счете не сводя на нет само внутреннее переживание всего перечисленного. Мы, одновременно живые и мыслящие существа, носим в себе извечное напряжение, возникающее между изменениями, порождаемыми жизнью внутри нас, и тождественными формами, порождаемыми нашим мышлением. И конфликт, лежащий в основе этого противостояния, не может разрешить ни один мировой судья, бесстрастно выносящий решение удовлетворить ходатайство жизни или мышления. Это мы, как живые и мыслящие существа, выносим суждение о том, в чём будут заключаться соответствующие ценности наших жизни и мышления. Это решение и есть не что иное, как этическая работа, осуществляемая всякой человеческой или, в более широкой перспективе, животной субъективностью, которая силится сохранить ощущение интенсивности, откладывая опыт про запас и подчиняя свои ощущения конкретным мыслительным схемам. Мы не можем дедуктивно вывести из чего бы то ни было, как необходимо жить и как необходимо мыслить, при этом не совершая насилия над жизнью или над мышлением. Любой, кто озадачен их сочетанием, выступает этичным существом. 

Тем не менее, эта этическая практика может привести к двум возможным крайностям: первая из них предполагает установку мыслить с целью отстоять или защитить жизнь, вторая — установку сообразовать жизнь с мышлением. Жизнь следует предписанию довести себя до предела, максиме, стоящей над нравственностью и разумом; Мышление — принципу мудрого существования, которое подчинено истине. Взятые по отдельности эти позиции могут сойти за проявление крайней степени ума или великой мудрости, в то время как они свидетельствуют скорее об обратном: печалящей неспособности понять неупразднимое и неразрывное сочленение между разнородными ценностями жизни и мышления [les valeurs hétérogenes de ce qui vit et de ce qui pense]. Сильный человек и свободный человек, который мыслит только для того, чтобы явить и отстоять жизнь, на деле представляет из себя персонажа, который манипулирует словами и идеями таким образом, чтобы скрыто оказываться правым на более или менее разумных основаниях: преследуя свои интересы, он подавляет в себе всё, что не укладывается в его способ существования [sa forme de vie], стремится обнаружить в истинах соответствие тому, что составляет предмет его любви и ненависти. Великие идеи становятся для него способом выразить свои внутренние порывы, скрытые антипатии и желания, не поддающиеся рациональному обоснованию, но объяснимые спецификой его темперамента и биографии. Человек с подобным субъективным типажом надеется, что абстрактный мир понятий должен стоять на службе у его вкусов и стиля жизни. Он воспользуется мышлением — всеобщим явлением — в качестве костыля единственно для своего способа существования [forme de vie singulière]. 

Следует высказаться и о том, кто живёт предписаниями собственного мышления и кажется мудрецом: он совершает симметричную ошибку и смешивает два различных порядка, полагая, будто может одной силой воли навязать некую универсальную идею своему уникальному телу. Он гордится тем, что постепенно упраздняет интенсивность своего существования, сообразуя его с абстракциями своего мышления. Любой, кто кичится своей последовательностью в силу соблюдения определённых интеллектуальных принципов, похож на странного укротителя, который ставит себе в заслугу, что сумел научить группу животных вести себя подобно камням. И напротив, любой, кто пользуется своим мышлением для того, чтобы возвести особенности своего стиля жизни в ранг всеобщей модели, не должен заслуживать большего доверия, нежели человек, который, предварительно изваяв скульптуру, стал рассматривать эти камни как стаю живых зверей. 

В действительности, мудрец или верующий, которые подчинили жизненную интенсивность истинам мышления, сторонники новой киберэтики, а в более широкой перспективе — все те, кто понимает под “моралью” требование сохранять преемственность между абстрактными принципами и жизнью, стремятся дедуцировать конкретные правила для мира жизни, где всё интенсивно, из мира, в котором нет ничего интенсивного. Жизнь никогда не совпадает с нашим представлением о ней и не поддаётся дрессировке, потому что она обладает силой менять большее на меньшее, и наоборот, отмечена интенсивностью. Посредством наших представлений мы различными способами раскраиваем жизнь и усматриваем в ней тождественные формы, в конечном счёте неспособные впитать в себя всё многообразие наших изменчивых ощущений, которые никогда строго не укладываются в пределы, заданные теми или иными правилами. 

Однако тот, кто желает действовать на обратный манер, подчиняя категории мышления движениям и изменениям, присущим самой жизни, столкнется со схожим разочарованием, ведь уподобляясь жизни, которая определяется чувственной интенсивностью, мышление платит за это цену. Надежда научить мысль чувственности с характерной для неё интенсивностью, — значит намеренно проявить слепоту к этическим следствиям этого предприятия. Примеряя на себя устройство или форму жизни, мышление также сообщает жизни свою форму. Так, в конечном счёте слишком интенсивная мысль всегда быстро сводит на нет всякую интенсивность, превращая её в новую разновидность тождества. Любое явление, пропускаемое через мышление, теряет в интенсивности и в различии [en ressort en quelque façon désintensifié et égal]. Всякая вещь, единожды став предметом мышления, в итоге приобретает определенную и тождественную форму, будь это воображаемое дерево с золотыми плодами, дерево, на которое я смотрю, или блики между его ветвями. К сожалению, пытаясь вдохнуть в наши идеи и идеалы больше жизни, наэлектризовать их и сделать более живыми, современность придала тождество самой интенсивности. Наивно полагая, что движется в правильном направлении, она превратила интенсивность в понятие, в предмет мышления в чистом виде, отняв у него наиболее подлинное: её неприручаемую несводимость к чему бы то ни было. Чем больше, прибегая в этом к словам и идеям, мы утверждаем высшую ценность ускользающего от них же, тем больше мы преобразуем эту непосредственную данную жизнь в отвлеченную вещь, а её интенсивность — в нейтральную идею. Единственное средство сберечь интенсивность — чётко отделить её от мышления силами этого мышления. Сделать это — значит продумать сущностное различие между тем, что подчиняется различию, изменению, логике большего или меньшего, и тем, что сопротивляется перечисленному. Претензия заложить в основу мышления различие, изменение и интенсивность означает навредить каждой из этих ценностей и утратить то и другое, растворив их в рутине. 

Мы претерпеваем интенсивный опыт, потому что живы, но для нас столь же характерно ощущать уравновешенность [Nous sommes intenses parce que nous vivons, mais nous sommes égaux], поскольку мы мыслим. Полагая, что я должен мыслить так при вот таком способе жизни, или, напротив, жить на такой манер при таком способе мыслить — значит подорвать этическое напряжение, которое возникло из понятийного различения (пускай и грубого, но необходимого), которое производит всякое живое существо: различения между тем, что оно чувствует, и тем, что оно мыслит. 

Из перспективы мышления, из перспективы жизни. 

Очевидно, можно строго различить мышление и жизнь, как если бы то были два чуждых друг другу понятия, только с позиции или из перспективы самого мышления. В то же время из перспективы жизни мышление кажется лишь отдельным проявлением интенсивного жизненного опыта: та часть нас, что мыслит, никогда полностью не отделяется от той нашей части, что живёт, чувствует и страдает. 

Покуда я размышляю об этом, нельзя не различить мою нервную систему, которая непрерывно получает, обрабатывает и усваивает нервные импульсы, обеспечивая циркуляцию информации между моей периферийной нервной системой и мозгом, и мир, доступ к которому возникает благодаря мышлению, другими словами, мир простых сущностей, раз за разом опознаваемых в качестве тождественных и существующих в равной степени. Я могу истолковать всё мыслимое как изменчивую жизненную интенсивность и, тем самым, начать подражать жизни посредством понятия, как если бы я притворялся, будто лечу, хотя на деле лишь перебираю ногами, раскинув руки в стороны. Метафизики интенсивности предприняли попытку совершить именно такое преобразование [мышления в жизнь]. Тем не менее, на деле мышление, равняющееся на жизнь как на эталон, оказывается заразой для этой жизни, её ценностей и интенсивности — всего того, что я нейтрализую и свожу к тождеству, когда мыслю это и погружаю в рутину, упраздняя интенсивность. Таким образом, мышление не может работать иначе, нежели через поиск тождественного и различение, другими словами, через разбиение изменчивых интенсивностей на отдельные, но в то же время равные друг другу тождества. Именно поэтому мышление всегда будет полагать, что жизнь и оно само — два несогласованных между собой царства. 

Чтобы вести этичную жизнь, я не могу не установить взвешенного различия между уравновешенным и интенсивным [une différence égale entre l’égal et l’intense], между формированием понятий и чувственностью, между тем, что я представляю из себя как мыслящее существо, и тем, что я есть в качестве живого существа. Но поскольку я живу, это взвешенное различие не явится мне: я никогда не смогу ощутить внятного различия между тем, что я чувствую, и тем, что я думаю, из-за чего любые слова и идеалы — порождения моего мышления — всегда будут казаться модуляциями моих ощущений и биографического опыта. 

Чтобы выработать справедливую этику, необходимо вообразить сочленение между непрерывным и прерывным. Жить — значит ощущать непрерывность, ощущать изменчивую интенсивность. В то же время мыслить — значит размежевывать мир на отдельные случаи. Мыслить различие между жизнью и мышлением — значит различать жизнь и мышление. Но переживать различие между ними — значит, напротив, ощущать непрерывность и колебания между этими двумя областями. Выработать этику — значит организовать мыслимую жизнь и проживаемое мышление таким образом, чтобы воспрепятствовать всякой гегемонии одного над другим. Необходимо организовать упрямое сопротивление мышления стихийности жизни, которая начинает фальшивить, как только её выражают в словах, но также помешать абстрактному мышлению навязать свои правила жизни, диктовать ей, что она должна чувствовать, или даже обещать ей, что она станет собой в момент, когда обретёт мудрость или спасение.  

Только уплатив эту цену, можно чувствовать себя живым, будучи мыслящим существом.  

Необходимо вообразить линию горного гребня и прошагать по ней, попытавшись не сорваться в этическую бездну, ждущую нас по обе стороны этой линии. Любое существование окаймляется двумя крайностями, несущими погибель: с одной стороны, искушение мыслить, выбрав в качестве модели жизненное переживание (таков интенсивный человек), и, с другой стороны, искушение жить, ориентируясь исключительно на мышление (такова надежда мудрецов, верующих и, быть может, таково обещание кибернетически-цифровой эпохи). 

Этическая жизнь не сводится ни к жизни мудреца, ни к наэлектризованному существованию интенсивного человека, ни к поиску спасения, ни к беспорядочному поиску интенсивности. Этическая жизнь предполагает способность удержаться от полного погружения в интенсивный в опыт, но в то же время не открещиваться от него. Этическая жизнь — это узкая тропинка, которая ветвится и проходит через различные дискурсы, и именно по ней необходимо отправить всякого, кто призывает нас мыслить интенсивно или жить уравновешенно, тем самым подчиняя один аспект нашего существования другому, в то же время отказываясь от лучшего в жизни либо во имя контрпродуктивного утверждения интенсивности, либо во имя её отрицания в пользу чего-то иного, отказываясь от возможности жить её. Не утверждая примат интенсивности и не отрицая интенсивность жизни, необходимо научиться испытывать последнюю через сопротивление: мы ощущаем себя живыми, только если не боимся вступить в конфронтацию с мышлением, которое сопротивляется жизни, и ощущаем, что мыслим, только сталкиваясь с жизнью, которая сопротивляется нашему мышлению. 

Ощущая, как нас подхватывают два противоположных порыва, мы получаем шанс с некоторой вероятностью удержать равновесие и не кануть в бездну, шагая по линии горного хребта. 

Шанс

Опыт мышления в том виде, в каком он был предложен на страницах этой книги, не должен стать источником предписаний, с необходимостью применяемых к нашей жизни. Этическая функция любого размышления не упирается в принуждение того, кто прочитал его, к тем или иным действиям, но состоит в сохранении различия между явлениями, которые жизнь стремится перемешать друг с другом: вещи, продуманные должным образом, могут показаться нам различными, но равнозначными [distinctes mais égales], равнозначными, но различными. Таков идеал мышления. Оно ни к чему не принуждает жизнь, оно не желает стать её наместником, а стремится представлять идеи как отчётливые и равнозначные с целью жить осмысленно. 

Жизнь и мышление стоят друг друга. Тем не менее, мышление не может уподобиться жизни, а жизнь — мышлению. Следует воспротивиться искушению всегда сохранять последовательность в каждой из этих крайностей. В таком случае, как следует жить? Предложенное различение между мыслимым и чувственным было совершено вовсе не для того, чтобы подчинить наши жизни новому закону: эта книга не преследует задачи предложить новый абсолютный императив на замену исчерпавшему себя современному проекту с его предписанием быть интенсивными. В конце этого исследования станет яснее, почему мы не желаем разрабатывать мораль и отказываемся воспринимать мышление как законодательную силу. Таким образом, мы освобождены как от необходимости законодательствовать посредством мышления, так и полностью передавать себя во власть жизни, освобождены от обязательства выдавать предписания от имени жизни, как и подчинять посредством мышления. Единственно этичный ответ на вопрос “Как же нам следует жить?” состоит в том, чтобы полностью воздержаться от заявлений в стиле: “Так, чтобы жить всё более интенсивно”, “Так, чтобы познать истину, спасение или абсолют”, и более сдержанно ответить: “Так, чтобы продолжить ощущать себя живыми”. В то же время категория «Мы» и наше толкование последней образуют вопрос политического, а не этического характера, [и составят тему другой книги]. Если этика призвана постичь наилучший образ жизни, то политика определяет, кто будет субъектом последнего. Этика, как мы понимаем её здесь, может быть приложима к индивиду, сообществу, всему человечеству или даже иным животным, нежели человеческим существам, которых нельзя назвать единственными чувствующими и познающими существами.  

Мышление предлагаем нам — ещё одним чувственным существам — чуждую жизни точку зрения на эту жизнь, которая и позволяет нам желать её [жизнь]. И именно в этом кроется этичное применение нашей способности мыслить: не считать жизнь неисправностью и не принимать её в качестве должного, но находить непостижимым, что мы дышим, воспринимаем, как свет и тень возрастают и убывают с течением времени, слышим приближающиеся и удаляющиеся голоса, обладаем телами, пронизанными нервами и гормонами, и поочерёдно ощущаем восторг, подавленность, усталость, умиротворение и неистовство, осознаем, что мы не мертвы и всё ещё меняемся. 

Из перспективы абстрактного мира мышления, мы начинаем находить жизнь практически чудом: как любопытный иностранец, попавший в незнакомую страну, наша мыслящая часть может радоваться тому, что живёт в мире и обладает телесным опытом. Напротив, наша чувствующая часть может испытать восторг, что принадлежит миру, но в качестве идеи. 

В конце настоящего исследования возникает понимание, что сохранение столь важной для нас жизненной интенсивности вообразимо только при условии, что мы противопоставим её мышлению и противопоставим ей мышление. Таким образом, можно помыслить этичную жизнь, только категорически отказываясь приводить в соответствие наши идеи и стиль жизни, как и подчинять нашу жизнь великим идеям. Наши этические нравы предполагают более утонченный подход.  

Обращаясь к нашему мышлению, мы обнаруживаем в нём понятие “шанса”, обозначающее то в вещи, что нельзя вычесть, свести к чему бы то ни было или изничтожить; этот “шанс” делает из неё что-то или какую-то вещь ни в большей и не в меньшей степени, чем какую-то другую вещь. Воображая, что составляет шанс всякой вещи, мы представляем себе ровный и уравновешенно-безразличный мир [monde egal] без интенсивности, который сопротивляется непрерывным изменениям переживаемого опыта. Только представляя себе равное или безразличное, можно создать контраст с интенсивностью, в которую погружено наше существование. Было бы заблуждением пользоваться равным или безразличным с целью подвергнуть отрицанию нашу витальность вместо того, чтобы сопротивляться ей с его помощью. Сопротивляться — значит отказываться говорить да, но также отказываться говорить нет. Проявить этичность — значит стоять на своём и противопоставить непрерывному потоку жизни своего рода неподвижность, которая выражается через слова и идеи, через тождества, которые мы извлекаем из всегда разных ощущений. Так каждый может надеяться, что ощутит себя живым, противопоставляя свою мыслящую часть интенсивному потоку своих ощущений, изменчивых желаний и внутреннего электричества. Если дамбу, роль которой выполняет мышление, прорвёт, то интенсивность, подобно воде, унесёт за собой всё. Вскоре — за неимением сопротивления — абсолютное движение жизни будет ощущаться как постоянство, инертность и рутина. Напротив, если мышлению удастся полностью остановить течение природы, полностью овладеть и упорядочить его, то в таком случае бурные воды станут тёмными водами, чтобы в конечном счёте превратиться в воды мёртвые. Тогда жизнь перестанет быть интенсивной и перейдёт в состояние застойного болота, она станет вечной жизнью, жизнью во спасении, но ценою превращения в инертную жизнь. 

Сила жизни — крайне утончённая вещь. Чтобы ощущать себя живым настолько долго, насколько это возможно, необходимо найти тропу между идеями и ощущениям, не поддаваясь головокружительному утверждению одной лишь жизни и не пускаясь в её полное отрицание. Утверждать слишком рьяно — значит отрицать Однако и отрицание жизни не приведёт к утверждению жизни: такой подход означает лишь извращенное обращение силы жизни против самой себя. Существо, которое живёт и мыслит, всегда потеряно, если не проявляет чуткость к тому могущественному потоку, который пронизывает его, ведь в конечном счёте его мышление всегда нейтрализует наиболее сильные ощущения. Таков уникальный шанс, определяющий чувственную жизнь, то в ней, что не может быть сведено ни к чему другому, сокровище всякого чувствующего существа, жемчужина его ощущений, та частичка, которая принадлежит только ему: настойчивое ощущение, что он не сводится к роли абсолютного и безжизненного наблюдателя, созерцающего жизнь со стороны. 

Сила жизни — крайне утончённая вещь. Чтобы ощущать себя живым настолько долго, насколько возможно, необходимо проложить узкую тропу между идеями и ощущениями, не поддаваясь головокружительному утвержению одной лишь жизни и не пускаясь в её полное отрицание. Утверждать её слишком рьяно — значит отрицать её. Тем временем обратная стратегия в виде её отрицания также не приведёт к утверждению жизни, поскольку это означало бы извращённо обернуть жизненную силу против неё самой. Существо, которое живёт и мыслит, всегда будет в проигрыше, если не проявит достаточно осторожности в отношении пронизывающего его могущественного потока, как и в отношении мышления, которое в итоге всегда сводит на нет наиболее сильные ощущения. Тем временем спасительным шансом для всех чувствующих живых существ оказывается сама способность чувствовать, которая не может быть сведена ни к чему другому. Внутреннее сокровище всякого живого существа, которое что-то ощущает, та внутренняя жемчужина, что представлена во всяком его ощущении, та его часть, которая принадлежит только ему: ощущение, что оно вовлечено в своё переживание, но не как абсолютный и безжизненный наблюдатель. 

В таком случае, что может быть лучше, нежели сохранить чувство, которое и делает жизнь живой? Нет никаких гарантий, что это удастся, но всё же каждый должен надеяться пронести это чувство сквозь время. Для одновременно живого и разумного существа нет ничего более интенсивного, нежели суметь осмыслить, в чём заключается шанс, определяющий всё живое, и не упустить его.