Для контекста: это введение, написанное Жаком Деррида к изданию текстов «Типография» Филиппа Лаку-Лабарта и переведенное на английский язык вместе с книгой Кристофером Финском. Насколько мне известно, в общем доступе ни введения, ни собственно книги на русском языке не представлено. Ниже и далее, в следующих статьях, будет мой перевод. Статья Деррида достаточно объемная, разбита на четыре части и до конца непонятна для всякого, кто не ознакомился с самим сборником, к которому выступает длинным хвалебным комментарием. Ну что ж.

В скобках

(Таки интересно: как они переведут désister? Им придется учесть место, занимаемое этим словом в трудах Филиппа Лаку-Лабарта. Пусть внешне оно неприметно, но сколько же в нём перепутий! Им придется на другом, нелатинском языке, уладить отношения между целой семьей слов. Слов, что в нашей традиции несут сильный философский оттенок. Такие глаголы как exister, subsister, consister, persister, insister, resister, assister — и, несомненно, другие, которые я забыл; затем существительные без соответствующих глаголов: substance, consistance, constance, instance, instant, distance.

Désister, встречающийся [в традиции] гораздо реже, пожалуй, обозначает нечто отличное, чем дополнительный термин в этом ряду. Возможно, он не значит ничего негативного. Возможно, dé не определяет ister, или вернее, как мы увидим, ester. Возможно, dé радикально его вытесняет, выкорчевывая, что постепенно нарушает весь ряд, который, казалось бы, просто модифицировал общий корень и приписывал ему дополнительные атрибуты. Мощное размышление о корне, об а-радикальности ist, est, ister, ester: вот чему мы могли бы следовать, среди прочих путей, в текстах Лаку-Лабарта. Лаку-Лабарт, со своей стороны, порой использует глагол désister или существительное désistement. По причинам, которые мне придётся объяснить, я предлагаю désistance, пока не французское слово.

Désistance это неотвратимое [ineluctable].

Начнём с того, что существует по крайней мере два опыта неотвратимого. Можно сказать навскидку, чтобы немного формализовать: два типичных опыта.

Первый тип: это должно произойти il faut que cela arrive — этого нельзя и не нужно уклоняться. Это должно начаться когда-нибудь, однажды, в соответствии с необходимостью того, что было провозглашено в будущем времени. Я, произносящий это, предваряю и ожидаю таким образом пришествие того, что происходит со мной, что настигает меня или к чему приближаюсь я сам. Тогда я подобен (свободному) субъекту или случайному (алеаторному) неотвратимому. Последнее меня не основывает. Я конституируюсь без него.

Второй тип: то, что заявляет о себе как неотвратимое, кажется, каким-то образом уже случилось, случилось до того, как случится, всегда в прошлом и предшествуя событию. Что-то началось до меня, того, кто подвергается опыту. Я запаздываю. Если я настаиваю [insists] на том, чтобы оставаться субъектом этого опыта, то это мог бы быть предписанный, пред-вписанный субъект, заранее отмеченный отпечатком неотвратимого, конституирующего этот субъект. Это неотвратимое, не принадлежащее ему, субъект не может присвоить, даже если отпечаток кажется ему собственным. Здесь мы начинаем видеть очертания того, что будем анализировать чуть позже: некое конститутивное desistance субъекта. Скорее (де)конституирование, нежели отставка¹. Но как desistance может быть конститутивным/основательным или сущностным? Он отталкивает (от себя) всякое основание и всякую сущность. Отпечаток неотвратимого — не один из отпечатков среди других. Это не подразумевает множественности признаков, определений или предикатов, в числе которых есть неотвратимое. Нет, отпечаток, типос этой пред-вписи и есть сама неотвратимость. Неотвратимость есть пред-впечатление, и это помечает désistance субъекта. Я не просто субъект или основание для отпечатка или «моих» впечатлений. Но это не значит, что неотвратимое может быть понято как генетическая программа или историческая предопределенность; скорее, последние являются его добавочными и поздними определениями [курсив мой — Р. Н]. Не будем поспешны в выводах из этого предварительного упражнения. Его цель, в скобках, лишь задать нужную тональность и разложить условия неотвратимого.

_{¹ Деррида противопоставляет слова: (de)-con-stitution и de-stitution, слог -con- указывает на конструируемый момент вместе с «нарушающим» моментом de-.Ниже он будет играться с этой приставкой. — Р. Н.}

Зачем я начал именно так? По крайней мере, по двум причинам. Прежде всего, работы Лаку-Лабарта, его произведения, напоминают мне само испытание неотвратимого: настойчивый, терпеливый, осмысленный опыт совершенно уникальной мысли о неотвратимом. Слово «уникальность» [singularity] может навести нас на мысль о новизне. И правда, читателю предстоит признать нечто очевидное: эта совершенно новая конфигурация, следующая беспрецедентным схемам, совмещает вопрос о Бытии с вопросом о субъекте в его философском, политическом, этическом, поэтическом, литературном, театральном и музыкальном измерениях, в причинах и безумии их автобиографии. С иным пониманием мимесиса и типоса сегодня у нас есть доступ к этим фигурам и этой конфигурации. Но идея новизны всё ещё слишком завязана на периодизации или, в лучшем случае, на эпохальной структуре хайдеггеровского типа. И, как мы увидим, некоторые вопросы, адресованные Хайдеггеру, в частности, о субъекте субъекта, о Gestell и о мимесисе, кажется, породили некоторые сомнения в истории Бытия и его эпох. Что касается слова «конфигурация», то оно уже предполагает слишком много в плане консистентности, стабильности, и идентифицируемой/узнаваемой собранности в фигуре — две богатейших проблематики этой книги — чтобы мы могли него рассчитывать. Новая конфигурация — да, очень новая; но эта новизна нарушает саму возможность конфигурируемого. И слово это не применимо ни к периоду, ни к эпохе, еще меньше к моде. Может, даже к истории. К чему же тогда оно применимо? Наберёмся терпения; я постараюсь объяснить. Нужно научиться читать Лаку-Лабарта, слушать его и делать это в его ритме (научиться следовать его ритму и тому, что он подразумевает под «ритмом») — ритме его голоса, я бы даже сказал, его дыхания, фразы, которая не прерывается даже тогда, когда она умножает цезуры, отступления, ремарки в скобках, предостережения, знаки осторожности и осмотрительности, запинки, предупреждения, скобки, кавычки, курсив — и, прежде всего, тире — или всё сразу (например, он пишет «я» и «меня» в кавычках, не делая исключения даже для собственного имени в конце «Типографии», в тот момент, когда он больше всего раскрывается в отношении субъекта субъекта и раскрытия/экспозиции — или представления (Darstellung)). Нужно усвоить необходимость скандирования, призванного складывать и раскладывать мысль. Это не что иное, как необходимость ритма — самого ритма.

У меня была и вторая причина начать именно так, в скобках: я не мог избежать попытки проследить нить слова désistement, которое считаю непереводимым, — и это в самый момент предложения перевода. И я не мог избежать спросить себя, почему я это сделал. Может, всё дело в действии закона? Обычно словам не удается избежать меня. Я перехожу к делу, и было бы неловко выбирать между двумя гипотезами: выбор или принуждение [compulsion]. Это введение поможет устранить альтернативу. Оно свяжет мысль о непереводимой идиоме с «логикой» двойного ограничения (двойного захвата [double bind], двойного обязательства: нужно — и не нужно — избегать; нужно избегать избегания, но не нужно избегать избегания и никак удастся его избегнуть).²

² _{Деррида весь текст будет работать с термином éviter.Дабы сохранить этот мотив, я перевел это слово почти в каждом случае как «avoid» [избегать] — иногда теряя более пассивные коннотации слова «evade» и ощущения судьбы в слове «inevitable». — К. Ф.}

Я ещё не начал это введение, но оно здесь, в скобках, уже давно и неотвратимо. В некоторых языках — таких как наши — есть несколько слов, которые артикулируют синтаксическую конструкцию, позволяющую удвоить движение отрицания: ne pas ne pas («не не»): не делать чего-то, что уже состоит в неделании — не избегать [not avoiding] или не ускользать [eluding]. Таким образом, неотвратимое [ineluctable] принадлежит к этому семейству, как и не-избегаемое [unavoidable]. Так обозначается то, чего не удастся или не нужно избегать или уклоняться. Неоспоримое, по-видимому, принадлежит к той же серии, но оно говорит нечто большее, или меньшее. Им называется отрицание или де-негация [de-negation], даже сверх-отрицание [sur-négation], добавочное ne раѕ, которое мы обнаруживаем у других членов группы. Это добавочное удвоение отрицания не обязательно сводится к работе диалектики или к бессознательному отрицанию [denegation]. Лаку-Лабарт, возможно, поможет нам отойти от гегелевской, марксистской или фрейдистской интерпретации такой возможности. «Désistement» может быть одним из её имен.

В предыстории этого введения — продолжаю мой рассказ — меня мучило ещё прежде того, как начал: как они собираются переводить слово «désistement», его сдержанное и в то же время настойчивое повторение в трудах Лаку-Лабарта? Как его уже перевели? Я пока не хочу знать; и хорошо, что я не знаю. Я пишу это как раз в тот момент, когда Крис Финск в Страсбурге вносит последние штрихи в уже законченный перевод. Но я его не читал. Можно представить себе несколько решений. В английском языке существует глагол: «to desist» (воздерживаться). Здесь, как и во французском языке, преимущественно господствуют кодексы юриспруденции. Но этот термин не допускает рефлексивной конструкции, которая всегда обязательна во французском: se désister, самоустраниться в отказе от заявления или какого-либо судебного дела, ответственности. Более того, в английском языке оно, видится мне, всегда обозначает временной перерыв (прекращать, останавливаться, выходить). Отсюда определённое расхождение и совершенно разные синтаксические возможности. Действительно, слово «désistance» было бы ближе к тому, что Лаку-Лабарт, похоже, хочет обозначить как désistement — по крайней мере, если его одомашнить во французский, натурализовать, репатриировать до такой степени, что оно потеряет своё обычное значение «прекращения». Однако же, сложность в точности в чем-то еще, и именно поэтому слово désistance, на французском, которое Лаку-Лабарт никогда не использует и, более того, которого ещё не существует, может принести пользу. При условии, что его не будут просто транскрибировать, без дальнейших предосторожностей, как «desistance»! ³ Признаю, это не упрощает задачу, но разве в этом суть? Само использование Лаку-Лабартом слова désistement уже знаменует собой отход от французской идиомы: его едва ли можно перевести на современный французский. Désistement [Лаку-Лабарта] — далее я буду писать как «desistance» субъекта — не несёт юридического смысла, навязываемого обычным словоупотреблением, пусть в нём и можно разгадать определённую связь с законом. Его не определить и как рефлексивное (как в se désister — единственной принятой форме в «нормальном» французском). Но если «desistance» субъекта поначалу не означает «само-desistance», мы не должны делать тем самым вывод о пассивности этого субъекта. Или же активности. Desistance лучше подходит для обозначения среднего залога. Перед любым решением [decision], перед любым desition (как можно было бы сказать в английском для обозначения прекращения бытия), субъект дезистирован (desisted), не будучи пассивным; он дезистирует, не дезистируя себя, гораздо раньше, чем сделаться субъектом рефлексии, решения, действия или страсти. Следует ли тогда говорить, что субъектность состоит [consists] в таком desistance? Нет, в том-то и дело, что речь идёт о невозможности состоять, согласоваться [consisting], об уникальной невозможности: о чем-то совершенно ином, нежели недостаток консистентности/целостности. Что-то навроде «(де)конституирования». Мы попробуем это проанализировать, но уже сейчас можно признать: великая задача переводчика — его безумие, его агония, апории, с которыми он сталкивается, — всегда исходит из некой изначальной странности, из пробела, уже открытого в идиоме оригинального текста.

_{³ Именно так Кристофер Финск поступил. Вот что он по этому поводу пишет: «Двойной захват. Слово, заимствованное из английского ("repatriated", репатриированное), не следует переводить как-то же самое слово ("transcribed", транскрибировать, Ж. Д. пишет, но как показать разницу?). Как переводчик, я не нахожу иного решения, кроме как отказаться от перевода, и надеяться, что это будет слышно в каждом случае употребления слова в переводе». Я следую тому же решению, уже в русском переводе. — Р. Н.}

В самом деле (чтобы ещё больше запутать нити этой предыстории), я чуть было не начал это введение именно с проблемы перевода. Но разве я избежал этого? Разве я уже не закончил с этим? Труд Лаку-Лабарта можно также прочесть как мысль, постоянно охваченную самым важным, что на кону в переводе, как мысль, ставшую жертвой перевода, мысль о переводе; опыт мысли, для коей перевод не был бы рядовой проблемой или объектом, что удовлетворил бы обязательство, или тем, с чем сознанию или сознательному субъекту предстояло бы встретиться, — нет, прежде всего это опыт мысли как таковой, самое сущностное и рискованное пересечение мест, где опыт мысли есть также поэтический опыт. Привилегированные примеры: Gestell, мимесис, ритмос и множество других слов, по правде говоря, других фраз, которые вплетают эти слова в свою сеть. Кроме того, есть переводы Лаку-Лабарта, опубликованные в других местах (их признаки наличествуют этой книге), свидетельствующие о том же опыте: его перевод перевода Софокла Гёльдерлином (безумие за безумием) и его перевод Целана, несравненного поэта-переводчика, которого никогда не приходится читать в одиночку — я имею в ввиду, не внимая генеалогии многих других поэтов. Ибо какой бы впечатляющей ни была связность текстов, собранных в этом сборнике, мы не должны забывать об обширном и весьма дифференцированном разбросе полей, пересекаемых столь многими другими текстами Лаку-Лабарта (иногда они написаны на другой манер, как поэтически, так и философски), которые, я надеюсь, англоязычный читатель откроет для себя в ближайшее время. Эта связность не принимает форму того, что в философии называется системой — по существенным и явным причинам, которые все ведут к desistance и к разъединению или распадению, вписываемым им в любую целостность/тотальность. Настойчивое [insistent], даже упорное [persistent] возвращение этого мотива намечает разве что силуэт единства, и скорее ритма, чем органической конфигурации.

Что ж, я вновь прочёл эти тексты. Что за радость переоткрыть, по-новому открыть силу и требовательный характер, бескомпромиссную бдительность верной мысли. Справедливо верной, точной к неотвратимому. Как будто эта мысль о desistance никогда не отпускала меня. Вот почти двадцать лет эта мысль остаётся со мной — если можно так выразиться, и американский читатель должен её знать — странной мерой, ясной чрезмерностью, так сказать, того, что неизбежно придётся осмыслить завтра: её ресурс, её цель, её судьбу. Говоря это, я никоим образом не поддаюсь условностям жанра предисловия или оценки, которую он не может не предписывать. Без сомнения, наш друг, которому изначально принадлежала идея составления этого сборника, Эугенио Донато, именно из-за чувствительности к тому, чем я делился с Лаку-Лабартом, и к тому, чем он одарил меня, желал, чтобы я написал введение. И то, что я разделяю с Лаку-Лабартом, мы оба разделяем, хотя и по-разному, с Жан-Люком Нанси. Однако следует повторить, что, несмотря на столько общих путей и столько работы, проделанной ими вдвоём и нами втроём, собственная работа каждого остаётся, в своей уникальной близости, абсолютно разной; и в этом, несмотря на его фатальную нечистоту, и заключается секрет языка [idiom]. Секрет: то есть, прежде всего, сепарация, не-отношение, прерывание. Самое срочное — над этим я постараюсь — это порвать с семейной атмосферой, избежать генеалогических искушений, проекций, поглощений/ассимиляций или отождествлений/идентификаций. И, как мы увидим, искушения следует избегать вовсе не потому, что всё это невозможно. Ассимиляция или идентификационная проекция: вот от чего Лаку-Лабарт постоянно нас предостерегает. Он раскрывает их фатальный характер, политическую ловушку, которую они таят в себе, даже в «непризнанной» и «фундаментальной» миметологии Хайдеггера, в интерпретации изначального мимесиса как подражания/имитации⁴. Принимаем ли мы, отвергаем ли мы подражание, результат остаётся тем же: неспособность распознать изначальный мимесис как desistance. Первая точка отсчёта для пока ещё предварительной оценки взятого курса: как только будут отслежены последствия хайдеггеровской Destruktion или ницшеанского разрушения (и не без того, чтобы обнажить несводимость одного к другому), как только будет предположена неоспоримая необходимость этих моментов, то есть почему их невозможно миновать (incontournable, неминуемое — слово Лаку-Лабарта, добавим его к ряду сверхотрицаний рядом с неоспоримым⁵), — будет выдвинуто на первый план упорное постоянство в этих двух мыслях ещё платоновского представления о мимесисе, собственно онто-миметологии. Двусмысленное и тревожное повторение. Лаку-Лабарт не противостоит этому и не занимается критикой; он даже не уверен, что деконструирует или что «деконструировать» — подходящее слово для описания того, что он с ним делает, перевписывая его в иную структуру: abime, Unheimlichkeit, двойной захват, гипербологика. Он открывает совершенно иную мысль о мимесисе, типе и ритмосе, мысль, которая, будучи рождена импульсом ницшеанско-хайдеггеровской деконструкции, тем не менее, как мы увидим, задаёт дополнительное скручивание, реорганизует весь ландшафт и выявляет, или вводит в игру, новые вопросы: об ином измерении субъекта, политики, литературной или театральной фикции, политического опыта, авто- или гетеро-биографии.

_{⁴ «Постоянный отказ Хайдеггера […] всерьез отнестись к концепту мимесиса[…] Мне все сложнее не замечать движение фундаментальной миметологии в мысли Хайдеггера» («Трансцедентность кончается в политике», 297). «Непризнанная миметология, похоже, сверхдетерминирует политическую мысль Хайдеггера» (там же, с. 300).}

_{⁵ «Мысль может быть не столь уж безупречной, и при этом её, как мы говорим, "невозможно миновать" [l’incontournable]». В этом эссе, которое может также быть прочитано как весьма необходимое размышление об ананке [Notwendigkeit], как оно интерпретировано в «Ректорской речи», мы можем проследить за нитью неотвратимого и распределением его терминов: «избегал», «неизбежное», «не дизавуируемое», «неоспоримое» (стр. 268), «непоправимое», «непростительное», «неизбежное», «неотрицаемое», «невозможно миновать», «то, что трудно избежать» (стр. 269), «не запретное», «не дезавуируемое», «неизбежное» (стр. 271), «непреклонное» (встречается в «Речи» и цитируется на стр. 277), «неоспоримое», «недостижимое» («невозможно преодолеть»), «невозможно противостоять» (стр. 287), «безвыходное» (в отрывке, процитированном из Речи, стр. 292).}

Отпечаток и цезура, заострённая подпись этого произведения прерывает самую мощную из родственных связей. Неотвратимо, в самый необходимый момент: когда традиция больше не может мыслить или оборонять то, что она повторяет, как свою собственную традиционность (образцовость, отождествление, подражание, повторение). Подпись прерывает, или, скорее, отмечает надрезом складку, по которой метафизической онто-миметологии суждено разделять или дезистировать — это онто-миметология, идущая от Платона к Аристотелю, от Гегеля к Хайдеггеру, но также и та, которая продолжается более скрыто у Ницше, Фрейда и Лакана. Идиома этой подписи (но не будем забывать, что существует и desistance самого языка) остаётся нетипична по отношению к тому, что слишком поспешно и слишком часто, прежде всего в США, опознаётся как «постструктурализм». И его цезура тем более заметна, что эта подпись избегает избегания или [психоаналитического] отрицания [denegation]; она никогда не выходит за рамки конфронтации (Auseinandersetzung — что на французский язык переводится как экспликация) и самой грозной близости к мыслям, которые она перегружает постоянно возобновляющимися вопросами. Образцовая честность, одновременно благоразумная и предприимчивая — высшая честность, которая, не поддаваясь догматическому морализму, подвергает этические требования испытанию мысли.

Отсюда, конечно, нужда в этих множественных различиях, заслуживающих перечисления и уважительного отношения: то, что он делает, не принадлежит ни к метафизической онто-теологии, ни к онто-миметологии (понятию, созданному Лаку-Лабартом и более не соответствующему эпохальному или историческому единству хайдеггеровского типа, поскольку обведение [delimitation] онто-теологии в истории Бытия всё ещё принадлежит (не-)ансамблю онто-миметологии); и, не будучи stricto sensu ницшеанским или хайдеггеровским, оно ни в какой мере не является ни марксистским, ни фрейдистским, ни лакановским, ни постструктуралистским, ни постмодернистским. И всё же, несмотря на эти размежевания, дистанцирования, которые суть ни критические, ни оппозиционные, никогда не возникает чувства изоляции или замкнутости. На ум приходит другая фигура, но это всего лишь фигура: осаждённая сила. Осаждённая, потому что она раскрывает себя со всех сторон, даже перед вопросом: Что такое одержимость? ⁶ Что такое одержимость, когда неотвратимый двойной захват делает невозможным закрыть строку или скобку, кроме как открыть другую на новом фронте? И какое отношение вопрос «Что есть?» с его эпохами (а подвешивание в эпохе — это также заключение в скобки, или даже, как мы вскоре увидим, заключение в скобки тезиса или тетики в целом) имеет или не имеет к безумию? Осаждённая сила остаётся неуязвимой, ведь у неё нет фигурального места, единственного места, единственной фигуры; у неё нет собственной идентичности, собственной собственности. Нестабильный и дестабилизирующий, он по очереди выдавливает и выводит из их desistance всех остальных, не давая им ни малейшего шанса, не давая им ни малейшей передышки. Отсюда «стиль», этос, «характер» (и здесь я имею в виду проблематику, которая начинается и усложняется по мере своего развития во второй главе, в разделе «Роман — это зеркало»), ритм предостережений. Лаку-Лабарт умножает скобки в целях предостеречь нас в любой момент от упущений, избеганий, упрощений: со всех сторон застигает врасплох сверх-детерминация, легко упустить поворот или складку, ловушки повсюду, двойной захват не оставляет выхода, равно как и гипербологика — то, что следует знать для начала мысли. И это предостережение, в конечном счёте, не призвано никого защитить. Оно стоит на страже, чтобы ни одной душе не удалось не попасть под удар [expose oneself]: не забывай, что ты открыт, что ты должен раскрыться и с этой, и с другой стороны, — не избегай обнажения [exposition], которое во всяком случае не минует ни тебя, ни меня.

^{⁶ Вопрос об одержимости, обсессивности, обсессивном весьма регулярно появляется во всех этих текстах и в самом сердце проблематики мимесиса, типоса и Gestell. Это даже вопрос о «стиле вопрошания» (см., например, «Эхо субъекта», стр. 191). И это вопрос о самом письме, начиная с письма, подписанного Лаку-Лабартом, который, во всяком случае, никогда ничего из этого не упускает. Конец «L’Obliteration»: «Письмо, особенно предусмотрительное, всегда можно списать на колдовскую манию или навязчивое повторение. Но, пожалуй, совершенно невозможно написать что-либо, кроме этого: "Я полагаю, что писать меня заставляет страх сойти с ума"». Это строчка из Батая, и Лаку-Лабарт добавляет, что она одинаково применима как к «Ницше», так и к «Хайдеггеру» (Le sujet de la philosophie, 1979), р. 176). Например. Или: «[То, что колеблется, это] самая базовая нарциссическая уверенность (навязчивое «я не мертв» или «я выживу»)» (р. 195). Одержимость здесь больше не клиническая категория.}

Это предполагает в какой-то момент договор, время для союза, верности. Нужно читать, для этого нужно обсудить сроки, переговоры, компромиссы. Верность чему, в конце концов, или кому? Ну, пожалуй, тому самому, чего ты, осаждающий меня с такой необходимостью, кто уже здесь раньше меня не избежал или не мог не избежать (разве это сводится к одному и тому же?), тому самому, что принимает форму неотвратимого. Эта форма ужасает, ибо она поддаётся всем образам, всем схемам — она нестабильна и аморфна. Уникальная верность тому, что в конечном счёте даже не требует верности. Но разве могла бы быть верность без веры, призываемой такой асимметрией?

Лучше было бы не умножать предварительные, преамбульные предосторожности для этого введения и сразу же выскочить за скобки. Но как? Возникал также соблазн начать, в качестве экзерга, с ещё одной длинной скобки по поводу очень короткой скобки, которую я бы процитировал, всего из семи слов. Я бы замаскировал имя собственное, таким образом, сделав вид, что заменил самое незаменимое — имя собственное другим: фигурой, вымыслом, симулякром синонимии. В «Типографии» (стр. 62 ниже) в скобках можно встретить: «(во всяком случае, Хайдеггер никогда ничего не избегает)».

О как! Да ладно? Неужели такое возможно?

Первая моя мысль, первое побуждение ответить: трудно сказать, верно ли это по отношению к Хайдеггеру или к кому-либо ещё; но если бы это было верно, это был бы кто-то, кто осмелился написать: «Хайдеггер никогда ничего не избегает»! Ведь, по крайней мере, это предложение и есть то самое, что ему следовало бы избежать написать или вообще подумать. В конце концов, как можно посметь написать такое? По какому праву? И есть ли вообще смысл выдвигать подобное утверждение о ком-то, о ком угодно? В чём смысл этой провокации?

Не будем спешить. В каком-то смысле, действительно, можно ничего не избегать: никогда не проходить мимо вопроса, возможности, истины, истины о самой истине, необходимости. Никогда не упускать ни одного поворота или складки. Но можно также, во втором смысле, не избегать ничего, даже худшего: ошибок, слабостей, заблуждений, запретов, упущений, компромиссов, а также избеганий и [бессознательных] отрицаний [denegations]. Компульсивно. Как говорится во французской поговорке: ни одной ведь не упустишь [ne pas en manquer une]. Когда Лаку-Лабарт говорит о Хайдеггере «он никогда ничего не избегает», он явно имеет в виду именно в первом смысле: в хорошем смысле этого выражения. Хайдеггер противостоит вещам, никогда ничего не избегает: вот почему его невозможно «обойти». И всё же бездонная ирония Лаку-Лабарта вписывает эти невероятные скобки в анализ, целиком посвящённый описанию того, как Хайдеггер обходит, огибает (более или менее) сознательно, именно то, чего он, Лаку-Лабарт, не желает избегать. Ибо он озадачен отслеживанием (dépister, его слово) мучительной стратегии, используемой Хайдеггером, чтобы избегать того, чего он не избегает, избегать без избегания. Это [бессознательное] «отрицание» Хайдеггера? «Отрицание» Лаку-Лабарта в отношении к «отрицанию» Хайдеггера, которое он хотел бы подобрать в тексте и в то же время (двойной захват) не сублимировать? Если нет, то что означает «избегать»? И как насчёт «отрицания»? Тем более когда это вопрос, как мы вскоре увидим, «обширного движения» Хайдеггера, его «манёвра» (я цитирую Лаку-Лабарта) в мысли, занятой осмыслением, — помимо и вне смысла онто-теологии, без которой само понятие отрицания [в психоанализе] не могло бы быть сформировано, — немыслимого вообще. Занятой осмыслением не просто того или иного немыслимого, но структуры, возможности и необходимости немыслимого вообще, его квази-негативности (не-мыслимое есть не-мысль [the un-thought is un-thought], напоминает он), которая, что бы Хайдеггер ни говорил, а я сомневаюсь, что собирается всякий раз в единстве единого места, как если бы существовало лишь одно немыслимое, и в ней каждая великая мысль — и в этом заключается её величие — находила бы свой тайный закон. Но я вернусь к этому вскоре.

Что нам понимать под «избеганием» или «отрицанием» [deny], когда это хайдеггеровское немыслимое немыслит себя [l’impenser], и оно включает такие мотивы, как письмо, поэтическое или фиктивное Darstellung (изображение), субъект высказывания, безумие или политику этого субъекта, единство текста и так далее — различные означающие термины, без которых философия и психоанализ, логика и прагматика с трудом определили бы эти фигуры, спокойно именуемые «избеганием», «отрицанием» [denying], «уклонением» и т. д.? Этих общих определений уже недостаточно, и именно здесь, на этом пределе, жест Лаку-Лабарта, по-видимому, осуществляет далеко идущее стратегическое смещение. Ведь один из самых смелых и беспрецедентных анализов в «Типографии», тот самый, где указано, что «Хайдеггер, во всяком случае, ничего не избегает», множит вокруг этих вопросов ряд тревожных диагнозов по поводу хайдеггеровского «манёвра». На данный момент я не нахожу более подходящего слова, чем «диагноз», хотя и подразумеваю его в смысле ницшеанской генеалогии, какие бы оговорки ни высказывались в отношении последнего вместе с Лаку-Лабартом. Эти диагнозы тем более серьёзны, что они никого не обвиняют и не критикуют: они лишь указывают на некую фатальность, от которой невозможно избавиться, просто обведя её [de-limiting]. И эти диагнозы тем более интересны, в каждой из своих формулировок, в том, как они касаются движений, посредством которых Хайдеггер, по-видимому, избегал то или иное (мы скоро увидим, почему), и открывают, в самом акте обведения, пространство уникальной, поистине беспрецедентной проблематики Лаку-Лабарта. Каковы же эти формулировки? Позвольте мне сначала привести их как таковые — в простой форме, — прежде чем перейти, уже за скобками, к сути. Прежде всего, говорит Лаку-Лабарт, Хайдеггер «"вытесняет" (или сублимирует)». Обратите внимание, как всегда, на признаки благоразумия, бдительной осмотрительности, страховки от всех рисков, которым он не упускает случая подвергнуть себя в любой момент: кавычки вокруг слова "вытесняет", словно для того, чтобы немедленно изъять неудобоваримое слово (Хайдеггер никогда ничего не вытесняет — не больше, чем Лаку-Лабарт); затем слово сублимирует в курсиве. И в скобках. Ведь слово может быть заимствовано из чуждого и весьма проблематичного контекста (фрейдовская апория сублимации). Но само слово открывает необходимую точку отсчета, которая возвращает нас к вопросу о сублимации/возвышенном, присутствующем в другом месте в конфронтации с Хайдеггером и в связи с определённой непредставимостью совершенно иного. Хайдеггер, таким образом, «вытесняет» или «сублимирует/возвышает» три вопроса, которые, согласно Лаку-Лабарту, к тому же есть один. Об этом единстве или единственности у меня самого будет вопрос, но это позже. Один-единственный вопрос, затем, один вопрос в трёх, один и тот же вопрос, «всегда на виду и всегда отбрасываемый» (стр. 62) таким образом, что Хайдеггер «мог бы не обратить на него внимания, просто пройти мимо — или даже сделать вид, что «не обращает на него внимания».

Поэтому вполне возможно притвориться, что не обращаешь внимания. Точнее: сделать это во время вдумчивого чтения или размышления — в «повседневности», всем известно, нет ничего легче, чем это. Как всегда, Лаку-Лабарт щедро воздаёт должное мысли, которую проверяет, или «выслеживает». Он наделяет её величайшей силой, величайшим хитроумием, самым ясным знанием — таким, которое никогда не может быть застигнуто врасплох задаваемыми вопросами.

Несомненно, можно отследить во всей процедуре, которой придерживается Хайдеггер, разбираясь с Заратустрой, и уже в самой постановке вопроса, ею управляющего («Кто есть ницшевский Заратустра?»), что-то вроде обширного движения, вращающегося вокруг вопроса, которого, как Хайдеггер прекрасно знает, невозможно избежать или уклониться (во всяком случае, Хайдеггер никогда ничего не избегает), но который, по его мнению, следует «отрезать от поддержки» и схватить сзади, чтобы нейтрализовать его силу. («Типография», стр. 62; курсив мой — Ж.Д.)

Следовательно, можно нейтрализовать силу и определенным способом избежать того, чего невозможно избежать, видя или зная. Поэтому можно использовать целую стратегию, целую войну против этой силы, развернуть «маневры» или манипуляции. Сущностный вопрос здесь свидетельствует меньше о факте маневра и больше о выбранном курсе: «Но почему хайдеггеровский маневр идет по пути Gestalt'а? Почему он даже заходит дальше Gestalt’а в поиске Ge-stell? И еще раз, что происходит со (словом) Ge-stell?» («Типография», с. 62).

Значит, вот где содержание, скажем так, вопроса: Ge-stell, слово и вещь, трудно отличить по существенным причинам. Речь идет о деле языка. Но это «содержание», как мы увидим, сохраняет на деле необходимую связь с тем, что мы по обыкновению зовём «формой»: Gestalt, представление (Darstellung), экспозиция, фикция, всё то, что Darstellung подразумевает в сети значений с основой -stellen, целый улей, разоряемый Darstellung — может, потому что включает -stellen в работу, а может потому что не принадлежит ему так просто, как может показаться. В любом случае, Хайдеггер избегал этого, прекрасно сознавая⁷, что он обходит, пусть временно, неотвратимое.

_{⁷ Вот, что нам нужно знать. Что это значит — знать? И какое отношение к знанию знания имеет сверх-отрицание неотвратимого? Десять страниц ранее Лаку-Лабарт спросил уже о субъекте Хайдеггера и уже в скобках «(можно ли вообще знать то, что знаешь…)»(с. 53). Так что нам тоже следует взять в кавычки это знание — «Эхо субъекта»: «Но почему Райк, тот, что "знает", ничего не хочет знать об этом?» (с. 197).}

Но далее выслеживание становится еще беспощаднее. Загнанный, Хайдеггер «не может избежать падения». Можно ли так сказать? Верно — это человек, что никогда ничего не избегает. Идти по следам это тоже своего рода nachstellen, в «Типографии» Лаку-Лабарт предлагает перевод: «преследовать, идти по чью-то душу; мстить». Где же Хайдеггеру не удалось избежать падения? Всё дело по-прежнему в Darstellung и в платоновской парадигме зеркала. Это последняя,

следовательно — в самом деле — парадигма Darstellung. Но это исправленная, обманчивая парадигма — ловушка, состоявшая в искусно закамуфлированной дыре, в которую Хайдеггер, в определенном смысле, не мог не упасть. И это падение миметическое постольку, — если таковое вообще было, — поскольку он попадает в ловушку, пытаясь превзойти Платона. Это можно «увидеть». Я («я») имею ввиду, что всё это весьма ясно: оставлены знаки, и «случайность»/«несчастный случай» [accident] не может не оставить следов. (c. 89)

Вы видели их — нет, вы прочли их, кавычки, кавычки в скобках. Эта случайность не была случайна — падение было неизбежно; но мы более не имеем дела с субъектом (я) представления или науки, или видения или знания. То, что произошло с Хайдеггером, или с ним, под его именем, совершенно серьезно в другом смысле, и его не-избегание более не отвечает этим категориям. Минуту назад мы говорили, что Хайдеггер никогда ничего не избегает. Почти тридцать страниц спустя мы слышим: «не мог не упасть» в осторожно закамуфлированную «дыру». Если эта неотвратимость более не адекватна категориям видения или знания, или логике психоаналитического отрицания [denegation], мы можем получить представление об уникальной природе того, о чем идёт речь, когда Лаку-Лабарт вникает в следы, оставленные этим фатальным несчастным случаем (что можно назвать почти необходимым или сущностным). Расшифровка, стадии которой я не могу здесь реконструировать, не отвечает никакой устоявшейся дисциплине: ни зрению или знанию, ни герменевтике, ни психоанализу. Ни даже, я полагаю, философскому методу или чтению.

Совершенно ли необходимо давать этому название? Лаку-Лабарт так описывает стратегию: «поворотное движение», «срез сзади», «захват сзади», «манёвр». Но также и неудача, истечение, падение, великий провал мысли. Чем должна быть стратегия Лаку-Лабарта, эта стратегия без враждебности, настроенная на отслеживание, расстраивание и заставание врасплох грандиозного маневра Хайдеггера — не просто маневра среди других (военных, методических, научных, логических, психоаналитических, герменевтических, философских)? Собственно, этот маневр вовлечен в самую что ни на есть ограничивающую платоновскую традицию, и, в конечном счёте, во всю проистекающую из нее онто-теологию, прямо до самих [хайдеггеровских] концептов онто-теологии, истории метафизики, даже Ge-stell — в рамках которых субъект или субъектность (Subjectität) получает определение чего-то вторичного, производного.

Вот, вкратце, таковы некоторые вопросы, коими я задался, наткнувшись на эту короткую скобку («(во всяком случае, Хайдеггер никогда ничего не избегает)») — одна фраза, на которую я не смог поначалу отреагировать никак иначе чем протестуя. Вот почему, спонтанно, я почти начал так. Сопротивление — это точно было сопротивление с моей стороны — часто указывает на чувствительную точку в чтении, точку непонимания, его организующую. «Как он мог написать такое»? — спросил я себя. И вообще, кто-угодно? Как мог кто-то, конечный мыслитель, мыслитель конечного, никогда ничего не избегать, даже «прекрасно зная», что он избегает, когда избегает это? Прежде всего, когда этот мыслитель конечности принимает всерьез необходимость немыслимого, вплоть до признания сущностного условия, почти источника мысли — что-то совершенно отличное от нехватки: «Что есть немыслимое в мысли мыслителя не есть нехватка, присущая его мысли. То, что есть не-мыслимое, в каждом случае всего-навсего не-мысль», — говорит Хайдеггер (прим. 22, с. 61), и Лаку-Лабарт напоминает нам об этом.

Когда Поль де Ман осмелился сказать, что в тексте Руссо нет ни одного «слепого пятна», я ощутил то же нетерпение. Нетерпение никогда не бывает оправдано. Оно должно побуждать, не торопясь, отдаться тому, что не самоочевидно — и не избегать этого. Потому я дам, если можно, первый совет, на момент закрытия этой скобки: работайте над чтением и перечитывайте эти трудные тексты (с их случайными фразами, кавычками, скобками) и тех, кого они испытывают; прогуливайтесь вслед за их стратегиями, придуманными с помощью наглости, хитроумия, дальновидности, вслед за самовольной необходимостью, что сдерживает их; отслеживайте их ритм, прежде всего, их дыхание — периоды вдоха и глубокого выдоха мысли. Их время подобно забегу на длинную дистанцию, когда вы бежите за тем, кто постоянно адресуется к вам; он оборачивается, описывает подъемы и спуски хорошо известной ему местности, перебивает себя и начинает заново, предупреждает о рисках, об ожидающих впереди ловушках и отворотах, о прыжках, что нужно будет совершить, о ландшафте, которого вам пока не видать, о необходимости сменить маршрут и подобрать другой темп, другой шаг, дабы пересечь финишную прямую или проложить новый путь. Если порой вам кажется, что вы имеете дело с запыхавшимся или измотанным мыслителем, не обманывайтесь: вы читаете того, кто, напротив, отслеживает — полемос без полемики — сильнейшие мысли нашей традиции. Я закрываю скобки. Возможно ли это?)

---

Перевод выполнен по:

1. Lacoue-Labarthe, Phillipe. Typography: mimesis, philosophy, politics; with an introduction by Jacques Derrida; edited by Cristopher Fynsk. 308 p.
   Страницы 1 — 15.
2. Derrida, Jacques. Desistance / Psyche: Inventions de l’autre