Учёные уже долгое время спорят о том, стало ли по ходу истории в мире меньше войн и насилия, к чему склонны люди — к сотрудничеству или соперничеству, к эгоизму или альтруизму. Специалист в области клиометрики и клиодинамики, автор книг «Конец времён. Элиты, контрэлиты и путь к распаду государства» и «Историческая динамика: как возникают и рушатся государства» Пётр Турчин прослеживает зигзагообразный путь человеческих обществ, предлагает новую теорию социальной эволюции, а заодно критикует теории Докинза и Пинкера, опровергает миф о «благородном дикаре» и… даёт надежду на лучшее будущее.

ГЛАВА 6

ВОЙНА КАК СИЛА РАЗРУШИТЕЛЬНОГО СОЗИДАНИЯ

Огромный остров Новая Гвинея — одно из самых труднопроходимых мест на Земле. Жившие на побережье люди веками полагали, будто во внутренних районах нет ничего, кроме гор. Лишь в 1930-х годах, когда над островом начали летать самолёты, жители Запада узнали поразительную истину. Первопроходцы затем обнаружили плодородные долины, разделённые зубчатыми горными хребтами. В этих долинах проживало в общей сложности более миллиона человек, всё ещё в условиях каменного века.

Одним из наиболее хорошо изученных обществ острова является народ энга, населяющий центральную часть Новой Гвинеи. Женщины энга выращивают батат и разводят свиней, а мужчины… что ж, без особого преувеличения можно сказать, что их главное занятие — война.

Войны энга изучал австралийский антрополог Мервин Меггит. Меггит начал свои полевые исследования в центральной части Новой Гвинеи в 1955 году, сосредоточившись на одной из этнических групп энга — маэ-энга. Численность маэ-энга в тот период составляла около 30 тысяч человек. Они делились на племена. Типичное племя состояло из 7—8 кланов — независимых политических единиц численностью примерно 300—400 человек, занимавших территорию от 2 до 5 квадратных километров.

Большая часть военных столкновений происходила между двумя кланами. Интенсивность военных действий была очень высокой. По оценкам Меггитта, 35% мужчин погибали на войне или умирали от полученных в бою ранений. Ещё 24% умирали преждевременно от болезней или в результате несчастных случаев, и лишь 15% доживали до возраста, который можно считать старостью (в сумме эти показатели не дают 100%, поскольку в 26% случаев Меггитту не удалось установить причину смерти).

Постоянные войны порождали атмосферу страха и взаимной подозрительности. Большинство людей не покидали территорий своих кланов, проводя почти всю жизнь в пределах этих нескольких квадратных километров. По словам Меггитта, отличительными чертами межклановых войн были:

1. внезапные нападения или вторжения с целью полного разгрома противника, открывающие путь к оккупации его территории;
2. намеренное уничтожение имущества в максимально возможных масштабах (культовых сооружений, домов, площадок для церемоний, деревьев, посевов и свиней) в надежде деморализовать врага;
3. готовность пренебречь узами родства и свойства — как теми, что сдерживают накал насилия, так и теми, что способствуют принятию посредничества или примирению;
4. периодические случаи отказа признавать статус лиц, не участвующих в боевых действиях;
5. нанесение увечий павшим врагам;
6. и, возможно, бо́льшая продолжительность этих противостояний.

Короче говоря, межклановые войны обладают всеми признаками тотальной войны. Из 34 войн, зафиксированных в базе данных Меггитта (для которых удалось установить окончательный исход), 6 завершились изгнанием проигравшей группы. В 19 случаях победителям удавалось расширить свои земельные владения, а в остальных 9 конфликт заканчивался вничью — ни одна из сторон не приобретала новых территорий.

И всё же — что может показаться неожиданным — столь ожесточённые и кровопролитные конфликты у народа маэ-энга не привели ни к каким культурным изменениям.

***

В своей книге «Война! Для чего она нужна?» Иэн Моррис проводит различие между «продуктивным» и «контрпродуктивным» ведением войны. Продуктивный путь ведёт к созданию более крупных, безопасных и процветающих обществ. Контрпродуктивный путь разрушает такие общества. Самым контрпродуктивным вариантом, как отмечал Томас Гоббс в «Левиафане», является «война всех против всех».

При каких условиях смертоносный конфликт между человеческими группами становится созидательным, а при каких — исключительно разрушительным? Здесь нам вновь приходится обратиться к теории многоуровневого отбора. Подобно тому как межгрупповая конкуренция стимулирует кооперацию, а внутригрупповая — разрушает её, внешняя война (война между обществами) зачастую выступает силой «разрушительного созидания», тогда как война внутренняя (война внутри общества) носит, как правило, чисто разрушительный характер.

На первый взгляд всё кажется простым. Однако, как и большинство простых идей, эта концепция таит в себе важные сложности. Вопрос о том, является ли война внешней или внутренней, — лишь первый шаг к определению её продуктивности. Война между обществами может быть крайне кровопролитной, унося жизни множества солдат и мирных жителей. Но если она не приводит к решительному исходу, то не станет фактором культурного группового отбора. Это крайне важный момент: созидательный потенциал войны определяется не числом погибших, а её влиянием на культурную эволюцию.

Война становится эволюционно созидательной силой лишь тогда, когда в её результате одни культурные признаки вытесняют другие.

Механизм культурного группового отбора может действовать по-разному. В крайнем своём проявлении это попросту геноцид: проигравшая группа уничтожается физически. В результате исчезают как культурные особенности, «хранившиеся» в сознании представителей этой группы, так и их коллективные институты. Группа-победитель может расширить свои владения за счёт территории побеждённых или же основать там колонию. В любом случае культурные черты победителей распространяются за счёт культуры проигравших.

Впрочем, культурная эволюция может принимать и более мягкие формы. Альтернативой геноциду выступает этноцид (или культурицид). В этом случае проигравшую группу не уничтожают физически, а принудительно ассимилируют, навязывая ей культуру победителей. Смена религии, необходимость учить язык завоевателей и перенимать их социальные нормы и институты — всё это тоже может быть весьма болезненным процессом; история знает немало примеров, когда культурные группы предпочитали биться насмерть, лишь бы не отказываться от собственной культуры. Но если группа всё же поддаётся этноциду, её представители, по крайней мере, сохраняют жизнь.

Впрочем, на практике империи редко проводят целенаправленную политику уничтожения культуры. Ассимиляция происходит постепенно и, как правило, на добровольной основе. Для покорённого народа принятие имперской культуры зачастую оказывается выгодным шагом — как в силу её высокого престижа, так и по чисто экономическим причинам. В ходе этого процесса побеждённые приобщаются к культуре победителей и со временем могут даже стать с ними полностью равноправными. Именно так произошло в римской Галлии, где латынь практически полностью вытеснила кельтские языки.

Существует ещё более мягкая форма культурного отбора, не требующая никаких завоеваний. Люди умны и хорошо умеют подражать. Когда одно общество замечает, что отстаёт от другого, оно может прийти к коллективному решению о необходимости перемен. В конце 1980-х — начале 1990-х годов Россия решила отказаться от командной экономики и перейти к рыночной. Китай сделал это несколько раньше (и успешнее справился с процессом перехода).

Общее у всех этих сценариев то, что культурные черты успешных обществ распространяются за счёт черт менее успешных.

«Разрушительная» составляющая вовсе не обязательно должна приводить к гибели людей. Уничтожению подлежат те культурные черты, которые делают общества менее успешными — менее склонными к сотрудничеству, менее мирными и менее богатыми.

Однако война — явление сложное и неоднозначное. Она не всегда приводит к тем результатам, которых от неё ожидают. Чтобы понять, как война породила цивилизацию, стоит начать с рассмотрения места, где этот процесс не сработал, — места, где, несмотря на столетия ожесточённых конфликтов, культурная эволюция словно застыла во времени.

***

Вернёмся в Новую Гвинею, к бесконечным войнам народа энга. Военные столкновения у маэ-энга происходили между очень небольшими социальными группами — кланами численностью 300—400 человек. Такие группы могли быть уничтожены, если один клан побеждал другой и захватывал его земли. Однако и победивший, и проигравший кланы обладали абсолютно одинаковой культурой. То есть частота встречаемости тех или иных культурных признаков практически не менялась.

Войны маэ-энга служат яркой иллюстрацией того, насколько важно культурное разнообразие: из-за крайне низкой вариативности культурных характеристик эволюция протекала очень медленно. Лишь изредка появлялись новые признаки. Например, батат — ныне основной продукт питания — прижился в землях энга всего около 350 лет назад. Вот, пожалуй, и всё.

Медленные темпы культурной эволюции были характерны не только для района проживания маэ-энга, но и для всего высокогорья Новой Гвинеи. Об этом свидетельствует тот факт, что этот регион, отличающийся чрезвычайно сложным рельефом, характеризуется поразительным языковым разнообразием: здесь насчитывается более 1000 языков. Высокое языковое разнообразие означает, что исчезновение культурных групп происходит редко; это признак слабой конкуренции между этнолингвистическими группами.

Высокое языковое разнообразие характерно для двух типов ландшафта: территорий, покрытых густыми и непроходимыми тропическими лесами, и горных районов. На тропическом острове Новая Гвинея присутствуют оба этих типа. К другим горным регионам с чрезвычайно высоким языковым разнообразием относятся возвышенности Юго-Восточной Азии и Кавказ. И наоборот, обширные безлесные равнины, такие как Великая Евразийская степь или Великие равнины Северной Америки, являются зонами распространения. Нам достаточно хорошо известна история Евразийской степи, чтобы датировать некоторые из этих масштабных волн экспансии — завоевательных походов, охватывавших тысячи километров пространства между территориями современных Украины и Монголии. Три тысячелетия назад доминирующее положение занимали носители иранских языков: мидийцы, персы и скифы. На смену этим древним народам в Средние века пришли тюркские и монгольские кочевники. Наконец, в эпоху раннего Нового времени на восток, вдоль северной границы Великой степи, начали расселяться русские. В результате практически всё население степного пояса Евразии говорит на языках, восходящих к языкам этих народов.

***

Значение рельефа местности в оборонительных действиях — вопрос, практически не вызывающий споров в военной истории. Какие ещё факторы могут влиять на соотношение сил в наступательной и оборонительной войне, а следовательно, и на интенсивность культурного группового отбора?

В эпоху Великих географических открытий, когда европейцы высадились на берегах Африки, Азии и Америки, они столкнулись с совершенно непривычными способами ведения войны. Большинство европейцев относились с пренебрежением к оружию, тактике и дисциплине туземцев. Однако антрополог Лоуренс Кили в своей книге «Война до цивилизации» (1996) пишет:

«В большинстве случаев солдаты цивилизованных армий одерживали победу над первобытными воинами лишь тогда, когда перенимали тактику последних. В ходе европейской экспансии солдатам неоднократно приходилось отказываться от привычных методов ведения боя и вооружения, чтобы одолеть даже менее развитых противников. К числу таких нестандартных приёмов относились: переход к действиям небольшими мобильными отрядами; отказ от артиллерии в пользу более лёгкого стрелкового оружия; использование рассыпного строя и тактики стычек; ставка на засады, рейды и внезапные нападения на поселения; уничтожение экономической инфраструктуры врага (жилищ, запасов продовольствия, скота и транспортных средств); стратегия истощения живой силы противника; непрерывное преследование, позволявшее использовать преимущества развитой логистики; а также широкое привлечение туземцев в качестве разведчиков и вспомогательных сил».

Безусловно, в конечном счёте цивилизованные государства почти всегда одерживают верх над племенами, однако происходит это прежде всего потому, что крупные общества ведут войну с обществами малого масштаба. Крупные государства обладают несравненно большими ресурсами — как человеческими, так и материальными, — а также лучшей организацией и большей способностью к длительному сопротивлению. В современных аналогах первобытных войн партизаны просто избегают прямых столкновений с правительственными войсками, превосходящими их численно и технически.

И первобытные воины, и современные партизаны полагаются не на грубую силу, а на мобильность, скрытность и внезапность. Эффективное оружие дальнего боя — важный залог успеха в иррегулярной войне. Именно поэтому одним из самых разрушительных видов оружия в арсенале партизан является лёгкий миномёт. В своём труде «О партизанской войне» Мао Цзэдун рекомендовал оснащать партизанские отряды миномётами кустарного производства.

Здравый смысл подсказывает, что оружие дальнего боя должно быть предпочтительным инструментом ведения войны — причём не только иррегулярной, но и любой другой. Среди военных историков существует консенсус: в современную эпоху подавляющее большинство боевых потерь было вызвано применением огнестрельного оружия.

В современных войнах противники чаще всего находятся на таком большом расстоянии друг от друга, что даже не видят врага. Беспилотник Predator — совершенный образец оружия дальнего действия — позволяет оператору уничтожать цели, находясь за много миль от них. То же самое касается и гораздо более дешёвого, технически примитивного средства — самодельного взрывного устройства (СВУ), которое с разрушительным эффектом применялось против американских войск и их союзников в Ираке и Афганистане.

ГЛАВА 7

ВОЗВЫШЕНИЕ ЦАРЕЙ-БОГОВ: АЛЬФА-САМЕЦ НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

Первыми европейцами, увидевшими Гавайские острова, стали участники британской экспедиции под командованием капитана Джеймса Кука — того самого, который в ходе предыдущего плавания «открыл» Австралию. Британские моряки XVIII века принадлежали к обществу, в котором царила гораздо более жёсткая иерархия, чем та, к которой привыкли мы. И всё же даже их поразил масштаб неравенства, с которым они столкнулись на Гавайях. «Власть вождей над простолюдинами казалась … самой что ни на есть деспотической».

Эти слова принадлежат Джеймсу Кингу, который большую часть третьего плавания Кука (1776—1779) служил вторым лейтенантом на корабле «Резолюшн», а завершил экспедицию уже в качестве командира сопровождавшего его судна «Дискавери» — после гибели Кука на Гавайях и смерти его преемника Чарльза Клерка от туберкулёза. Вернувшись в Англию, Кинг опубликовал подробное описание Гавайских островов, их географии и жителей.

Современные западные общества — например, США в XXI веке — и близко не обладают тем уровнем равенства, который был свойственен человеческим сообществам до появления земледелия. А первые крупномасштабные сложные общества, возникшие после перехода к земледелию — так называемые «архаические государства», — характеризовались гораздо более глубоким неравенством, чем общества охотников-собирателей или наше собственное общество. Знать в архаических государствах обладала несравненно большими правами, чем простолюдины, при этом широкое распространение имело рабство. На вершине социальной иерархии стоял правитель, к которому относились как к живому богу. Наконец, крайней формой дискриминации были человеческие жертвоприношения.

Гавайское общество отличалось более глубоким социальным неравенством, чем любое другое полинезийское общество, — и это проявлялось во всех сферах, вплоть до практики человеческих жертвоприношений. На момент контакта с европейцами (в конце XVIII века) на Гавайях существовало 4 королевства; каждое из них контролировало один из крупнейших островов архипелага (Гавайи, Мауи, Оаху или Кауаи) вместе с прилегающими мелкими островами. Структура гавайского общества в каждом из этих королевств была одинаковой и включала 3 класса. На вершине иерархии стояли алии (класс вождей); к ним относились короли, вожди различных рангов, жрецы и члены их семей. Эта элита владела всей землёй, но сама её не обрабатывала.

Второй класс составляли ноа — простолюдины, возделывавшие земли, принадлежавшие вождям. К этому классу относилось большинство гавайцев. Они обеспечивали благосостояние элиты, выплачивая обязательную дань и выполняя трудовые повинности. На самой низкой ступени социальной лестницы находились кауа. Этот термин переводят по-разному: как «рабы» или «изгои». Представители сословия кауа служили жертвами в ритуалах человеческих жертвоприношений, совершавшихся в храмах, посвящённых богу войны.

Гавайская знать отличалась от простолюдинов не только богатством, престижем и властью. Представители элиты считались существами высшего порядка, поскольку были носителями мана — духовной энергии, исходящей от богов и необходимой для благополучия всего общества. Крайне важно было оберегать запас мана, которым обладал король, и сложная система ритуалов гарантировала непрерывный приток этой энергии. Эта система регулировала повседневную жизнь всех гавайцев.

По-видимому, практически все прочие архаические государства прошли через аналогичную трансформацию, приведшую к крайним формам неравенства, которые были свойственны гавайским королевствам. Проанализировав 7 ранних цивилизаций, канадский антрополог Брюс Триггер пришёл к заключению, что для всех них были характерны рабство, институт «божественных царей» и человеческие жертвоприношения.

В Египте и Месопотамии человеческие жертвоприношения практиковались преимущественно на самых ранних этапах становления государственности, а впоследствии встречались относительно редко. В остальных 5 ранних цивилизациях (Северный Китай, низменные районы расселения майя, Мексиканская котловина, Перу и юго-западная часть Нигерии) человеческие жертвоприношения были обычным явлением.

С человеческими сообществами произошло нечто странное, когда они перешли к земледелию. Поначалу выращивание сельскохозяйственных культур и разведение скота никак заметно не сказывались на социальной структуре. Небольшие земледельческие общины были почти столь же эгалитарными, как и небольшие группы охотников-собирателей. Те земледельческие группы, которые сохраняли малый масштаб, продолжали противиться иерархии, избегая значительного неравенства в богатстве, статусе и власти. Напротив, те общества, которые встали на путь цивилизации — разрастаясь, обзаводясь городами, развивая письменность и глубокое разделение труда и в конечном счёте превращаясь в государства, — становились крайне неравноправными и даже деспотичными. Это озадачивает.

На протяжении более чем 90% нашей эволюционной истории общая тенденция социальной эволюции была направлена ​​к большему равенству. Но спустя несколько тысяч лет после перехода к земледелию люди отказались от своего ярого эгалитаризма и приняли деспотизм. Почему они согласились на эти перемены?

Крайне маловероятно, что это был их свободный выбор. Напротив, почти наверняка их к этому так или иначе принудили.

Первые архаические государства, насколько нам известно, возникли в Южной Месопотамии и Юго-Западном Иране в урукский период (4000—3100 гг. до н. э.). К тому времени земледелие существовало в Месопотамии уже не менее 5000 лет. В других регионах, где зародились древнейшие цивилизации — Южной и Восточной Азии, Мезоамерике и Андах, — интервал между освоением земледелия и появлением первых государств составлял от 4 до 6 тысячелетий.

Экономика, основанная на земледелии и животноводстве, — безусловно, необходимое условие возникновения крупных, сложных обществ со значительным неравенством в распределении богатства и власти. Однако одно не обязательно влечёт за собой другое. Чтобы аграрные общества трансформировались в государства, требуется не менее 100 поколений, а в некоторых регионах мира этот переход так и не произошёл вплоть до колонизации европейцами в период Нового времени.

На самом деле нетрудно понять, почему 99% людей противились бы созданию архаического государства. Главная загадка заключается в том, как архаические государства могли возникнуть вопреки такому сопротивлению. Ключ к разгадке кроется в том, что значительные различия в уровне власти, богатства и социального статуса неизбежно сопутствуют росту масштабов общества. Уточним, что именно мы понимаем под масштабом общества. Для обозначения независимой политической единицы, самостоятельно принимающей решения по вопросам войны и мира, используется термин «полития». Клан народа маэ-энга, насчитывающий 300—400 человек, — это полития; ею же было Гавайское королевство со 120—150 тысячами подданных во времена экспедиции Джеймса Кука; ею же являются и Соединённые Штаты.

Размер политии имеет решающее значение. Как только население политии превышает десятки тысяч и, тем более, сотни тысяч человек, она неизбежно становится иерархичной и неравноправной. Из этого правила нет исключений.

Известно, что за последние 10 000 лет более крупные политические объединения неизменно вытесняли мелкие; в результате сегодня 99,8% людей живут в странах с населением от миллиона человек и выше. В размерах политического объединения кроется значительное конкурентное преимущество. Это тот самый принцип, который экономисты называют «возрастающей отдачей от масштаба». Жизнь в большой группе оказывается для индивида выгоднее, чем существование в малом коллективе или в одиночку.

В большинстве случаев эффект возрастающей отдачи от масштаба действует лишь до определённого предела; если группа становится слишком большой, в силу вступает обратная тенденция — «убывающая отдача от масштаба». Группа из 100 охотников действует не эффективнее, чем группа из 10. Однако, если туша буйвола даёт полтонны мяса, то при делении на 10 каждому достаётся по 50 килограммов, а при делении на 100 — всего по 5.

В небольших сообществах охотников и собирателей тоже есть лидеры, но они обретают власть благодаря выдающимся способностям в какой-либо сфере. Власть ограничена ещё и потому, что лидеры должны вести за собой личным примером и убеждением; они не могут принуждать соплеменников к исполнению своих приказов. К тому же власть не передаётся следующему поколению: каждый лидер должен добиться своего положения собственными силами. С тем, кто начинает важничать и командовать окружающими — своего рода выскочкой, — остальное общество быстро расправляется. В эгалитарных сообществах действует система «обратной иерархии доминирования», при которой 99% населения объединяют усилия, чтобы не дать выскочкам возвыситься.

Однако в архаических государствах мы наблюдаем прямую и весьма жёсткую иерархию, где выскочка (правитель-бог) угнетает остальные 99%. Могли ли такие правители начинать свой путь к власти, используя религиозные и ритуальные функции?

В книге «Возникновение неравенства: как наши доисторические предки подготовили почву для монархии, рабства и империй» археологи Кент Флэннери и Джойс Маркус описывают возможный сценарий такого перехода. В основе их идей лежат этнографические данные, собранные антропологом Саймоном Харрисоном. В 1970-х годах Харрисон изучал аватип — земледельческую и рыболовецкую общину, проживающую вдоль реки Сепик в Новой Гвинее. В обществе аватип существовало 2 типа лидеров: светские и религиозные. Обычно светские и религиозные лидеры были разными людьми, однако в ходе исследования Харрисон стал свидетелем попытки одного из подкланов сосредоточить в своих руках оба вида власти.

Опираясь на археологические данные, мы можем проследить, когда именно в различных регионах мира возникало неравенство. Двумя весьма наглядными индикаторами служат появление богатых захоронений и крупных частных жилищ. Анализ скелетов позволяет установить, что часть населения питалась более качественной пищей и отличалась лучшим здоровьем по сравнению с остальными.

Опираясь на подобные показатели, мы знаем, что значительный разрыв между немногочисленной властной элитой и остальным населением возник в течение нескольких тысячелетий после перехода к земледелию в Месопотамии, Египте, Китае, Мексике и Андах.

Каким-то образом определённой части общества в этих регионах удалось добиться господствующего положения. Но произошло ли это благодаря монополизации ритуальной власти, как полагают Флэннери и Маркус?

Я вижу несколько причин сомневаться в этой версии. Во-первых, она основана на предположении, что большинство населения не распознает подобную уловку. А наш крупный мозг эволюционировал во многом именно для того, чтобы выявлять манипуляции со стороны тех, кто стремится возвыситься за наш счёт, и противостоять им. Трудно представить, как амбициозные выскочки могли бы обманом заставить остальных принять их притязания.

Разумеется, мы также знаем, что люди не являются сугубо рациональными существами, действующими из трезвого расчёта. Наше поведение и принимаемые решения определяются сочетанием рассудка, эмоций и усвоенных социальных норм, причем расчёт в этом коктейле зачастую играет второстепенную роль. К тому времени, когда архаические государства достигли зрелости, многие подданные, несомненно, верили в исключительность правителей, считая их либо потомками богов, либо самими божествами. Религия в архаических обществах узаконивала глубокое неравенство между простолюдинами и правящей элитой; безусловно, это был важный фактор, сдерживавший народ от восстаний и расправы над выскочками. Однако подобные сдерживающие механизмы отнюдь не были безупречными. Крестьянские восстания были неотъемлемой частью жизни сложных иерархических обществ.

Религия может объяснить, как легитимизировался и поддерживался социальный порядок архаических государств, но она не объясняет, как и почему возникло подчинение власти. Долгосрочные социальные «эксперименты» — попытки навязать новую мораль «сверху» — показывают, что социальные нормы и институты, резко противоречащие человеческой природе, не приживаются, как бы активно их ни продвигали.

Вскоре после Октябрьской революции 1917 года советская власть предприняла ряд культурных нововведений, продиктованных марксистско-ленинской идеологией. Например, был отменён институт брака. Это нововведение не прижилось. Брак вернули в 1940-х годах. А вот другое нововведение большевиков — радикальное уравнивание в сфере богатства и доходов — оказалось гораздо более жизнеспособным. Хотя советские правители сосредоточили в своих руках огромную политическую и военную власть, даже в позднем СССР их экономическое положение не слишком отличалось от положения остального населения. Доход члена Политбюро превышал доход рядового рабочего в 5—10 раз (для сравнения: в современных США разрыв составляет 1000 к 1). Современная Россия экономически столь же поляризована, как и Америка, однако эгалитарный настрой сохраняется: большинство населения не верит, что новые миллиардеры нажили свои состояния честным и законным путём. В результате судьба таких «олигархов», как Борис Березовский (вынужденного отправиться в изгнание) или Михаил Ходорковский (оказавшегося в тюрьме), не вызывала у людей особого сочувствия.

Культурное нововведение, противоречащее одному из фундаментальных свойств человеческой природы — потребности мужчины и женщины в создании долгосрочного союза, — внедрить крайне сложно. А вот другое нововведение, согласующееся с особенностями нашей эволюционно сформировавшейся психологии (в частности, с неприятием несправедливости), прижилось гораздо успешнее.

Эти факты указывают на то, что должна была существовать веская причина — мощное давление отбора, способствовавшее утверждению институтов, узаконивающих повсеместное неравенство. Ранние земледельцы, жившие в небольших эгалитарных сообществах, не отказывались от равенства добровольно. Им пришлось от него отказаться. Почему? 

ГЛАВА 8

ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАКОН ОЛИГАРХИИ: ПОЧЕМУ ВЛАСТЬ НЕИЗБЕЖНО РАЗВРАЩАЕТ

«Я — Тиглатпаласар, могущественный царь, верховный царь Лашанана, царь четырёх стран света, царь всех царей, владыка владык, верховный правитель, монарх монархов, прославленный вождь, который под покровительством бога Солнца, вооружённый скипетром и опоясанный поясом власти над человечеством, правит всеми народами Бела; могучий князь, чья слава гремит среди царей; возвышенный владыка, чьих слуг Ашсур назначил управлять страной четырёх стран света и чьё имя сделал знаменитым для потомков; завоеватель множества равнин и гор Верхней и Нижней страны; победоносный герой, чей грозный облик внушает ужас всем землям; сияющее светило, которое, опираясь на свою мощь, вело войны с чужеземными странами и под покровительством Бела — не имея себе равных — покорило врагов Ашсура».

Так гласит клинописный текст, нанесённый на 4 больших 8-гранных глиняных цилиндрах, найденных археологами в древнем городе Ашшур — столице Ассирийской империи. Тиглатпаласар I, правивший с 1114 по 1076 год до н. э., не отличался скромностью. По сути, он был типичным архаическим царём. Другие ассирийские цари оставляли столь же высокопарные надписи.

Обнаружение подобных пропагандистских текстов, оставленных давно умершими архаическими царями, — огромная удача для историков. Чтобы представить себе объём этих надписей, достаточно сказать, что их перевод на английский язык может занимать от 10 до 30 страниц текста. Они содержат богатый материал о странах, народах и правителях, находившихся в сфере геополитического влияния Ассирии, однако меня прежде всего интересует то, что они сообщают нам о правителях архаической эпохи.

Тексты ассирийской царской пропаганды по сути представляют собой перечни военных походов против соседних государств или мятежных провинций. Они напоминают старую шутку о службе в армии: «Посети экзотические страны! Познакомься с новыми людьми! Убей их…» (хотя к ассирийским надписям следовало бы добавить: «Сдери с них кожу и натяни её на зубцы крепостных стен!»). Сдирание кожи заживо было лишь одним из множества жестоких наказаний. В анналах также с пугающими подробностями описываются отсечение конечностей и языков и сожжение пленных заживо.

То, что мы наблюдаем в Месопотамии около 1000 года до н. э., — это архаическое государство во всём своём жутком величии. Хотя ассирийские цари, несомненно, преувеличивали число несчастных, казнённых ими столь мучительными и унизительными способами, масштабы насилия здесь на порядок превосходят то, что имело место на Гавайях.

***

До сих пор не был упомянут один важный фактор: мы ни слова не сказали о силе — о насилии и страхе перед ним. В Гавайском королевстве сила всегда присутствовала на заднем плане. Простые гавайцы смиренно выказывали все причитавшиеся вождям знаки почтения, поскольку иначе их ждала неминуемая смерть.

Однако было бы грубым упрощением полагать, что общественный порядок в архаических государствах держался исключительно на силе. Несомненно, большинство людей искренне и глубоко верили в богов и сверхъестественные жизненные силы; они были убеждены, что миропорядок рухнет без божественных правителей, служащих связующим звеном между мирами.

Одна из самых влиятельных теорий возникновения государства была разработана немецким социологом Францем Оппенгеймером в начале XX века. В его работе «Государство» (1908) есть следующий, часто цитируемый пассаж:

«Государство, полностью по своему происхождению, значительно и почти полностью на начальных этапах своего существования, является социальным институтом, насильно навязанным победившей группой людей побеждённой группе с единственной целью — для утверждения господства победившей группы над побеждёнными и для защиты от восстаний изнутри и нападений извне. Телеологически такое господство не имеет никакой иной цели, кроме экономической эксплуатации побеждённых победителями».

Эта теория происхождения государства оказала огромное влияние и вызвала оживлённые дискуссии в 1920-х годах. Хотя у неё по сей день есть сторонники, среди них мало антропологов и археологов. Главная проблема этой теории — по крайней мере, в том виде, в каком её изначально сформулировал Оппенгеймер, — заключается в том, что она не подтверждается эмпирическими данными.

Завоевание одного народа другим было относительно редкой причиной формирования первых государств в том или ином регионе мира.

Кроме того, завоевания — это то, чем занимаются централизованные общества. Небольшие эгалитарные сообщества ведут войны по разным причинам, но подчинение территорий или народов редко становится для них главной военной целью. Однако завоевание — не единственный способ, посредством которого война могла стимулировать эволюцию централизованных обществ с выраженным социальным неравенством. Рассмотрим альтернативную теорию, которую можно назвать «путём военных союзов».

***

Какой именно эволюционный механизм позволил более крупным сообществам одержать верх над мелкими, несмотря на сопутствующее им зло — деспотизм? Самым очевидным кандидатом на эту роль, как мне кажется, является война. Именно война стала причиной возникновения крупных государств.

Существует множество способов повысить шансы политического образования на успех в военном конфликте. Один из них — производство более совершенного оружия или доспехов. Однако технологическая эволюция в доисторические времена протекала столь медленно, что обе стороны конфликта быстро исчерпывали возможности имеющихся технологий. Любое технологическое новшество мгновенно перенималось всеми группами, и ни одна из них не получала от него ничего, кроме временного перевеса.

Куда более перспективный путь к победе — вывести на поле боя больше воинов. Политическое образование могло бы попытаться увеличить численность воинов за счёт роста населения, но это долгий процесс. Либо оно могло заключить союз с другими образованиями, радикально и быстро увеличив тем самым численность объединённой армии.

Кстати, при определённых обстоятельствах удвоение численности войск даёт более чем двукратное военное преимущество. Данный факт был математически — и независимо друг от друга — доказан российским генералом Михаилом Осиповым и английским инженером Фредериком Ланчестером во время Первой мировой войны. Вот как это работает.

Предположим, у противника 2000 лучников, а у вас — всего 1000. Когда армии вступают в бой, все лучники начинают стрелять по врагу так быстро, как только могут. Армия противника выпускает залп из 2000 стрел, так что каждому вашему бойцу одновременно угрожают 2 стрелы. И наоборот, на каждого вражеского лучника приходится лишь 0,5 стрелы. Учитывая промахи, допустим, что лишь 1 из 10 стрел действительно приводит к ранению или гибели бойца. Таким образом, первый залп обходится вам в 200 выбывших из строя, а противнику — в 100. В ходе следующего обмена ударами оставшиеся 1900 врагов выводят из строя 190 ваших бойцов. К этому моменту вы теряете 39% своих сил. Мало какая армия способна выдержать такие потери. Уцелевшие воины обращаются в бегство. Вы проиграли.

До того как началось бегство, вы успели дать те же 2 залпа, что и противник: сначала вывели из строя 100 человек, затем — 80. В общей сложности враг потерял 180 бойцов, то есть всего 9% своего войска.

Иными словами, двукратное численное превосходство противника на старте оборачивается тем, что его потери составляют менее четверти от ваших, — а это означает более чем четырёхкратное превосходство в военной мощи. Этот эффект известен как «квадратичный закон Ланчестера», поскольку в каждом раунде боя доля потерь, наносимых армией противнику, пропорциональна квадрату её численного превосходства.

Квадратичный закон Ланчестера применим лишь к армиям, использующим оружие дальнего боя (луки, ружья, артиллерию и т. д.), и только в тех случаях, когда рельеф местности позволяет всей армии сосредоточить огонь на противнике. Если же противоборствующие армии сражаются в ближнем бою, расчёты меняются. Например, при столкновении двух фаланг копейщиков лишь часть более многочисленной армии может вступить в бой с врагом. На равнине численное превосходство всё же можно реализовать, попытавшись охватить фланги противника, однако это возможно лишь при условии, что рельеф не препятствует манёврам атакующих.

Рассмотрим ситуацию, когда у вас вдвое больше мечников, чем у врага, но ваша армия вынуждена двигаться по узкой долине, из-за чего одновременно в бой с 10 вражескими мечниками могут вступить лишь 10 ваших воинов. Вероятнее всего, вы всё же одержите победу, так как бойцы противника закончатся раньше ваших, однако ваша боевая мощь будет лишь вдвое превосходить мощь врага (а не вчетверо, как в случае с лучниками на открытой равнине). Здесь действует линейный закон Ланчестера.

Вывод из этого математического отступления следующий: квадратичный закон Ланчестера обеспечивает колоссальную отдачу от увеличения масштаба социальной группы.

Исход войн определяется не только превосходством в вооружении и численностью войск. Огромное значение имеют также подготовка, дисциплина, сплочённость подразделений и общая координация военных действий. Для вооружённых сил племенного союза задачи управления и командования представляют особую сложность. Эффективная командная вертикаль во главе с единым командующим — вот что отличает организованную армию от неорганизованной толпы. Это означает, что в условиях ожесточённых войн и реальной угрозы существованию потерпевших поражение групп следует ожидать мощного отбора не только в пользу увеличения численности войск, но и в пользу формирования эффективных военных иерархий. По сути, эти два процесса взаимосвязаны: чем крупнее военная сила, тем острее потребность в эффективных структурах управления, позволяющих скоординированно задействовать все имеющиеся ресурсы против врага.

Однако чем эффективнее военная иерархия, тем большей властью она обладает. В идеале такие полномочия должны осуществляться лишь в военное время, когда на карту поставлено само существование политического объединения. Но военное руководство может не захотеть расставаться с властью после окончания войны. К тому же у него постоянно возникает соблазн конвертировать свой организационный ресурс в материальные блага для себя и своих семей.

В социологии существует принцип, известный как «железный закон олигархии». Он гласит, что любые формы организации — независимо от того, насколько демократичными или авторитарными они были изначально, — со временем неизбежно превращаются в олигархии.

Этот принцип был впервые сформулирован немецким социологом Робертом Михельсом в 1911 году. Михельс изучал внутреннее устройство социалистических партий и рабочих движений. И лидеры, и рядовые члены этих организаций искренне верили в идеалы равенства и демократии. И всё же на практике, по мере накопления власти, лидеры начинали подрывать демократические процедуры. Власть развращает.

Рассмотрим исторический пример общества, которое изначально было относительно эгалитарным, но со временем трансформировалось в централизованное государственное образование с наследственными правителями. В качестве такого примера возьмём Германию — регион в Центральной и Северной Европе эпохи железного века, населённый различными племенами, говорившими на германских языках.

В начале нашей эры германцы жили в небольших деревнях и на хуторах, окружённых лесами. Германия была разделена между множеством политически независимых племенных объединений. Управление племенем осуществлялось собранием свободных взрослых мужчин — тингом. Германские земледельцы эпохи железного века не были столь эгалитарны, как охотники-собиратели. Существовала «знать» — влиятельные и состоятельные роды (богатство которых измерялось количеством скота), из которых выбирались племенные вожди. В случае конфликта тинг избирал военного предводителя, обладавшего значительными полномочиями, но лишь на время войны; по окончании боевых действий он был обязан сложить с себя власть. Кроме того, существовал лидер мирного времени — тиуданс, ведавший религиозными вопросами и ритуалами.

Такова была ситуация, когда расширяющаяся Римская империя столкнулась с Германией. Первоначально римляне стремились завоевать этот регион, но в 9 году н. э. потерпели сокрушительное поражение в битве в Тевтобургском Лесу. Три римских легиона под командованием Публия Квинтилия Вара были разбиты и полностью уничтожены германцами, которых возглавлял Арминий. Отчасти из-за этого поражения римляне отказались от планов продвижения вглубь Германии, установив вместо этого постоянную границу по Рейну.

История возвышения и падения Арминия служит прекрасной иллюстрацией того, как трудно навязать постоянную централизованную иерархию членам эгалитарных племён. Чтобы разгромить 20-тысячное войско римских легионеров под командованием Вара, он создал мощную племенную коалицию, в которую вошли не только его соплеменники, но и представители других племён: марсов, хаттов, бруктеров, хавков и сикамбров. Этот племенной союз сохранился и после битвы в Тевтобургском Лесу. Сразу же после окончания военных действий с римлянами Арминий вступил в войну с другим могущественным племенным союзом, расширявшимся с юго-востока. Это были свевы, которых возглавлял ещё один претендент на роль правителя — Маробод.

Судьбы Арминия и Маробода сложились схожим образом. Ни тому, ни другому не удалось конвертировать статус военного вождя в царскую власть. Как пишет Тацит, «титул царя, кото­рый носил Маро­бод, был нена­ви­стен его сопле­мен­ни­кам». Лишившись власти, Маробод чудом остался жив: он переправился через Дунай и попросил убежища у римлян, которые обеспечили ему комфортную жизнь в изгнании в Равенне, где он и скончался от старости 18 лет спустя.

Арминий столкнулся с аналогичными проблемами. Тацит сообщает, что «притязая после ухода римлян и изгнания Маробода на царский престол, Арминий столкнулся со свободолюбием соплеменников; подвергшись с их стороны преследованию, он сражался с переменным успехом и пал от коварства своих приближенных».

Арминий и Маробод были амбициозными выскочками, избранными военными вождями своих племенных союзов. Они использовали постоянные военные конфликты на границе с Римом, чтобы расширить свои полномочия и укрепить позиции. Какое-то время это работало. К несчастью для них, когда военное давление со стороны Рима ослабло, а они отказались сложить с себя полномочия, с ними поступили так, как обычно поступают с выскочками в эгалитарных обществах.

В истории человечества наверняка были тысячи таких выскочек, которым не удалось совершить переход к статусу полновластного царя.

Монархии могут возникать в условиях непрекращающихся внешних войн. Именно это в конечном счёте произошло в Германии. Присутствие врага у самых границ провоцировало непрерывные войны. Римская империя была источником невообразимых богатств — здесь можно было раздобыть ценные товары как посредством набегов, так и посредством торговли. В условиях постоянно меняющихся союзов и соперничества племена враждовали друг с другом, стремясь получить более выгодный доступ к границе. К III–IV векам эти временные племенные союзы трансформировались в устойчивые конфедерации, такие как объединения готов, алеманнов и франков. Каждая такая конфедерация сплачивала множество племён в рамках единой, всеобъемлющей структуры.

На самом деле, называть эти политические образования «конфедерациями» не совсем верно. В условиях постоянных войн и жёсткого межгруппового отбора они эволюционировали в централизованные вождества с постоянными лидерами, обладавшими огромной властью. Разделение функций между военными и религиозными вождями исчезло. В течение V века несколько германских вождеств — франки, остготы и вестготы — претерпели очередную трансформацию, превратившись в архаические государства.

***

Многочисленные данные свидетельствуют о том, что динамику войн за последние 10 000 лет можно описать с помощью греческой буквы Λ (лямбда). Разумеется, как восходящая, так и нисходящая ветви этой кривой имеют «рваный» характер, поскольку на общий долгосрочный тренд (в форме Λ) накладывались локальные всплески и спады. Положение пиковой точки варьируется в зависимости от региона, но, как правило, приходится на переходный период от поздних догосударственных обществ к ранним государствам.

Вполне вероятно, что период после распространения земледелия, но до возникновения государств, был самым кровавым в истории человечества — по крайней мере, если судить по доле людей, чья гибель в результате военных действий подтверждена документально.

***

Я вижу следующую последовательность событий, приведших к возникновению деспотических архаических государств. С окончанием плейстоцена, наступившим около 12 000 лет назад, климат стал теплее и — что ещё важнее — гораздо более стабильным. Численность человеческих популяций повсеместно начала расти. Миграции и колонизация привели к заселению новых территорий по мере того, как те становились пригодными для жизни, и в течение последующих нескольких тысячелетий ландшафты Земли заполнились группами охотников-собирателей. В конечном счёте почти не осталось мест, пригодных для обитания человека, которые не были бы заселены. В первую очередь заселялись те районы, где люди уже присутствовали в значительных количествах во время последнего ледникового периода, — например, Ближний Восток.

Согласно стандартной археологической модели, события развивались следующим образом. Около 10 000 лет назад люди начали одомашнивать растения и животных. Это позволило им резко увеличить производство продовольствия, что, в свою очередь, обеспечило возможность высокой плотности населения, перехода к оседлому образу жизни, появления деревень, а затем и городов, сложных социальных структур, государств и письменности — словом, цивилизации. Таким образом, переход к земледелию создал ресурсную базу, способную поддерживать высокую плотность населения и развитое разделение труда. Он также обеспечил появление «излишков», позволявших содержать ремесленников, жрецов и правителей. То есть наличие богатой ресурсной базы является не только необходимым, но и достаточным условием для возникновения сложных социальных структур.

Я называю это теорией эволюции социальной сложности «снизу вверх», поскольку она рассматривает социальную сложность как своего рода «надстройку» над материальной ресурсной базой. Проблема теории «снизу вверх» заключается в том, что в ряде мест, где нам удалось датировать ключевые этапы этого процесса, наблюдается иная последовательность событий. Два памятника с ранней монументальной архитектурой — Гёбекли-Тепе и Поверти-Пойнт — возникли ещё до появления земледелия. Таким образом, мы сталкиваемся с обратной последовательностью событий. Сначала возникает довольно крупное сообщество со сложными ритуалами и сооружениями, требующими мобилизации большого числа работников. И лишь затем появляется земледелие.

Во-вторых, в обществах охотников-собирателей принято делиться пищей. Накопление же запасов воспринимается как антисоциальное поведение. Это означает, что первый потенциальный земледелец мог вложить массу труда в выращивание растений, но окружающие без колебаний присвоили бы урожай, как только он созрел. Или же можно было довести дело до сбора и хранения урожая, но тогда все остальные члены общины ожидали бы, что вы поделитесь с ними запасами.

В-третьих, у сельского хозяйства есть и обратная сторона — ощутимое негативное влияние на здоровье человека. Существуют неопровержимые доказательства того, что после перехода к земледелию рост людей уменьшился, а это весьма надёжный показатель снижения общего уровня благополучия. Люди стали чаще болеть из-за возросшей плотности населения и передачи патогенов от домашних животных к человеку. Качество питания ухудшилось, что убедительно подтверждается данными анализа древних костей и зубов.

И всё же переход к сельскому хозяйству состоялся, а земледелие распространилось повсеместно; значит, на то была веская причина.

Вот как, по моему мнению, развивались события.

Представьте себе ландшафт эпохи, последовавшей за плейстоценом. Он был заселён множеством локальных групп, каждая из которых использовала определённую территорию для охоты и собирательства. А теперь предположим, что некое событие — скажем, изменение климата — привело к росту интенсивности военных столкновений в регионе. Когда в период, известный как поздний дриас (12 800—11 500 лет назад), климат стал более сухим и прохладным, продуктивность растительных сообществ снизилась. Это уменьшило ёмкость среды — то есть способность территории прокормить людей, зависящих от этих ресурсов. Дефицит ресурсов спровоцировал всплеск конфликтов между племенами, поскольку каждая группа пыталась расширить свою территорию, чтобы компенсировать снижение ёмкости среды. Впрочем, возможно, никакого особого климатического толчка и не требовалось. По мере того как плотность населения росла, соседние группы всё чаще вступали в конфликты из-за ресурсов, которые становилось всё труднее найти.

В новых условиях ожесточённых войн поражение группы в конфликте грозило ей полным исчезновением. Это создавало мощный стимул к увеличению численности сотрудничающих групп, чего проще всего было добиться путём объединения с другими, культурно близкими группами. Однако размер — это ещё не всё. Чтобы превратить такой союз в сплочённую силу, требовались дополнительные культурные элементы: социальный «клей». Монументальные сооружения, где могли проводиться ритуалы — хенджи и мегалиты, — по-видимому, служили механизмом сплочения многотысячных сообществ. У таких сплочённых обществ было больше шансов выжить в условиях постоянных войн, установившихся после окончания плейстоцена. Но этого было недостаточно.

Скорее всего, жители Плодородного полумесяца уже были знакомы с методами интенсификации растениеводства. Раньше у них не было причин переходить к более трудоёмкому и менее здоровому образу жизни земледельца. Однако, помимо создания союзов, увеличить численность группы можно было и за счёт простого увеличения числа воинов. Самостоятельное производство пищи позволяло человеческим группам содержать больше воинов и объединять их в более крупные боевые отряды.

Почему же именно культурный групповой отбор стал ключевым фактором перехода от собирательства к земледелию? Потому что невозможно перейти к земледелию, если все остальные члены общины продолжают заниматься собирательством. Вся группа должна совершить этот переход сообща. Для этого требуется новая система культурных норм и институтов, разделяемых всеми участниками. Важнейшим из таких институтов стало право собственности на выращенную пищу.

Логика культурного группового отбора также объясняет, почему люди перешли к земледелию, несмотря на серьёзный ущерб для здоровья. Группы плохо питавшихся — и, возможно, даже хронически больных — земледельцев могли победить здоровых собирателей просто за счёт численного превосходства. Таким образом, индивидуальная приспособленность снижалась, но эволюционная приспособленность группы возрастала, и именно это двигало весь процесс.

***

Выращивание пищи вместо собирательства требует больших усилий и сопряжено с серьёзными издержками для здоровья, однако оно делает землю гораздо более продуктивной. Сады и поля можно возделывать рядом с укреплённым поселением, что обеспечивает лучшую защиту от внезапного нападения. Обрабатываемые поля способны прокормить гораздо больше воинов, чем та же площадь, занятая лесом. Военное значение земледелия огромно и перевешивает все сопутствующие издержки. При столкновении земледельцев и собирателей первые в конечном счёте всегда одерживают верх, и земледелие распространяется. А вместе с земледелием распространяется и частная собственность.

С возникновением собственности появляется и имущественное неравенство. В этом есть некая неизбежность — настолько явная, что исследователи общества даже дали ей название: «эффект Матфея». Оно отсылает к словам Иисуса Христа из Евангелия от Матфея: «Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (13:12). Если вкратце: богатые богатеют, а бедные беднеют.

Вот простая модель, объясняющая, почему концентрация богатства неизбежна, если не проводить его периодическое перераспределение. Представим себе общество скотоводов. Коровы — их главный актив. Поскольку в скотоводческих обществах собственность почти всегда принадлежит мужчинам, проследим за судьбой двух из них. У одного — назовём его Авелем — изначально имеется 20 коров. У другого, Каина, — всего 10.

И Авель, и Каин женятся, у них появляются дети. Им нужно кормить свои семьи. Допустим, для обеспечения семьи требуется 15 коров. К счастью, коровы приносят телят, так что каждый год поголовье удваивается. Стадо Авеля увеличивается с 20 до 40 голов; 15 из них семья съедает, и у него остаётся 25 коров. В следующем году численность стада снова удваивается и достигает 50 голов; 15 из них съедают, и остаётся 35. С каждым годом его богатство растёт: 20 → 25 → 35 → 55 и так далее.

Стадо Каина тоже удваивается — с 10 до 20 коров, — но ему приходится забить 15 из них, чтобы прокормить семью. У него остаётся всего 5 голов. В следующем году их число удваивается до 10. В итоге семья Каина съедает всех имеющихся у него коров и начинает голодать. Однако 55 коров Авеля — это слишком много, чтобы он мог справиться с ними в одиночку, поэтому он нанимает Каина пастухом. Теперь стадо Авеля должно кормить две семьи, но животных хватает на всех. На следующий год стадо увеличивается вдвое — до 110 коров; 30 из них съедают, а 80 остаются. Поголовье вырастает с 80 до 130. Теперь Авелю нужно нанять ещё одного пастуха… ну, вы поняли суть.

Подобно тому как коровы приносят новое потомство, богатство порождает ещё большее богатство. Эффект Матфея означает, что экономическое неравенство неизбежно растёт.

В небольших сообществах разрыв в уровне благосостояния никогда не достигал таких масштабов, при которых весь капитал оказывался бы в руках одного рода. Существовали различные институты, перераспределявшие богатство и препятствовавшие его чрезмерной концентрации. От людей, скопивших значительное состояние, ожидался более весомый вклад в общественные начинания. Во всех этих небольших сообществах людей, которые просто копили имущество, не уважали. Им завидовали, над ними насмехались. Зато те, кто предпочитал тратить своё богатство на нужды общины, обретали высокий авторитет и влияние. Соперничество между амбициозными мужчинами в земледельческих общинах побуждало их накапливать богатство, а затем раздавать его, конвертируя материальные блага в уважение соплеменников.

Лидеры таких обществ, которых антропологи называют «бигменами», не могли отдавать приказы другим. Они не были надменными выскочками. Они вели за собой личным примером, убеждением и дипломатией. Кроме того, они не могли передать свой статус по наследству. Переход от обществ, возглавляемых «бигменами», к централизованным вождествам, где власть переходила от отца к сыну, не сводился лишь к накоплению богатства и провозглашению себя вождём. Остальные члены племени никогда бы этого не допустили.

Однако в тех краях, где войны становились настолько ожесточёнными, что угрожали самому существованию племени, амбициозные люди могли прийти к власти военным путём. Они заключали союзы и вели воинов в бой. В случае успеха они обретали огромный авторитет и власть. В военное время им даже предоставлялось право распоряжаться жизнью и смертью рядовых воинов, поскольку им необходимо было поддерживать дисциплину и карать дезертиров или предателей. Впрочем, сохранить эти временные полномочия после окончания войны оказывалось невероятно сложной задачей, в чём на собственном опыте убедились Арминий и Маробод. Успешному честолюбцу, желающему стать царём, требовалось нечто большее. Его власть не могла держаться на одной лишь силе; ему нужно было убедить окружающих в том, что он обладает законными полномочиями.

Как ни странно, стать царём-богом проще, чем просто царём.

Чтобы стать царём-богом, удачливому выскочке требуется несколько условий. Разумеется, он должен возглавлять военную иерархию. Но ему также необходимо стать ритуальным лидером, чтобы контролировать религиозную структуру — масштабные культы, возникшие для скрепления межплеменных союзов. Наконец, будущему царю нужна фанатично преданная свита, которая будет беспрекословно выполнять его приказы и принуждать к тому же остальных. Царю нужны верные воины, способные защитить его от покушения.

История знает немало примеров военачальников, сочетавших в себе военный талант, исключительную харизму и удачливость. Вспомните Александра Македонского, не проигравшего ни одного сражения, даже когда силы противника многократно превосходили его собственные. Такой лидер обретает ореол существа, превосходящего обычного человека, — существа сверхъестественного. Александр, к примеру, называл себя сыном Зевса-Аммона. И действительно, ему удалось стать богом: ему поклонялись как божеству в последние годы жизни и, особенно, после смерти. Культ Александра процветал в эллинистическом мире на протяжении столетий и угас (или был искоренён) лишь с распространением христианства.

Однако в доисторическую эпоху наверняка было немало других людей, сумевших конвертировать военные успехи в своего рода «ману» — ореол непобедимости и сверхъестественной силы. Возможно, нечто подобное происходило в Германии в эпоху поздней Античности. Потребовались столетия, но в конечном счёте германские общества перешли от чисто военных вождей, таких как Арминий и Маробод, к королям более позднего периода, возводившим свой род к сверхъестественным существам. Положение Меровингов и Амалов было гораздо более устойчивым, поскольку их власть опиралась на целый ряд источников социальной власти: военной, политической и идеологической (ритуальной).

Архаические государства распространялись, поскольку представляли собой более эффективные военные машины, чем вождества или племена. По степени деспотизма архаические государства существенно превосходили даже сообщества наших предков — человекообразных обезьян. Шимпанзе и гориллы не обожествляют своих альфа-самцов, не приносят сородичей в жертву и не порабощают других членов стада.

Если мои рассуждения верны, то главная причина всего этого — война. На восходящей ветви Λ-образной кривой война не только становилась всё более интенсивной, но и порождала глубоко неравноправные, деспотические общества. А затем произошло нечто странное. Роль войны как фактора культурного группового отбора продолжала расти. Три тысячи лет назад она вышла на новый уровень благодаря появлению ещё более мощных военных технологий. И всё же, вместо того чтобы двигаться по траектории, ведущей к ещё большей резне и деспотизму, ситуация развернулась в противоположную сторону. Каким-то образом военное соперничество между обществами стало силой, способствующей росту равенства, снижению уровня насилия и, в конечном счёте, улучшению жизни для всех. Как такое могло произойти?

ГЛАВА 9

ПОВОРОТНЫЙ МОМЕНТ ИСТОРИИ: ДУХОВНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ ОСЕВОГО ВРЕМЕНИ

«Наперсник богов так говорит: Этот указ о Дхарме был написан через 26 лет после моего помазания. Мои чиновники трудятся среди народа — среди многих сотен тысяч людей. Рассмотрение прошений и отправление правосудия поручены им, чтобы они могли исполнять свои обязанности уверенно и бесстрашно, работая ради благополучия, счастья и пользы жителей страны. Но им следует помнить о том, что приносит счастье, а что — страдание; будучи сами преданными Дхарме, они должны побуждать народ поступать так же, дабы люди могли обрести счастье в этом мире и в мире ином. Эти чиновники стремятся служить мне. Они также подчиняются другим должностным лицам, знающим о моих намерениях и наставляющим чиновников так, чтобы те могли действовать мне во благо. Подобно тому как человек чувствует уверенность, доверив своего ребёнка опытной няне с мыслью: “Няня хорошо позаботится о моем ребёнке”, — так и я назначил этих чиновников ради благополучия и счастья жителей страны.

Я желаю, чтобы в законах и в вынесении приговоров царило единообразие. Я иду даже на то, чтобы предоставлять трёхдневную отсрочку заключённым, которые были осуждены на смерть. В течение этого времени их родственники могут подать прошение о помиловании, чтобы спасти жизнь заключённым. Если же некому заступиться за них, заключённые могут делать подношения, чтобы накопить заслуги для иного мира, или соблюдать пост. Ибо я желаю, чтобы таким образом — даже если время заключённого ограничено — он мог подготовиться к иному миру, а также чтобы в людях крепли следование Дхарме, самообладание и щедрость».

Этот примечательный текст, известный как IV наскальный эдикт Ашоки, высечен на массивной колонне из песчаника высотой 15 метров. IV эдикт — одна из множества древних надписей, обнаруженных на огромных каменных плитах и ​​колоннах в Индии; некоторые из них стоят по сей день, спустя более чем 2 тысячелетия после возведения. Эти стелы были созданы по приказу третьего императора династии Маурьев — Ашоки Великого (правил в 268—239 гг. до н. э.). Всего Ашока оставил 33 надписи, высеченные на колоннах и скалах. Они позволяют нам заглянуть во внутренний мир одного из самых могущественных правителей древности.

Официальной датой основания империи Маурьев считается 322 год до н. э. — год, когда дед Ашоки, Чандрагупта Маурья, сверг правителя Магадхи и сам стал царём. Магадха была крупным и могущественным царством, расположенным в долине Ганга. Сделав его своей опорной базой, Чандрагупта завоевал большую часть Северной Индии, включая территорию современного Пакистана и даже части Афганистана. Его преемники расширили империю так, что она охватила почти весь Индийский субконтинент и объединила около 50 миллионов человек.

Империя Маурьев представляла собой государство нового типа — мегаимперию, контролирующую миллионы квадратных километров территории и управляющую населением, исчисляемым десятками миллионов человек. Мегаимперии внезапно возникли по всей Евразии в последнем тысячелетии до нашей эры. Империя Маурьев возникла после державы Ахеменидов в Персии и на Ближнем Востоке (550—330 гг. до н. э.) и предшествовала династии Хань, правившей в восточной части Евразии (206 г. до н. э.—220 г. н. э.).

Эти империи не имели аналогов в истории человечества — не только из-за своих огромных масштабов, но и потому, что они утвердили модель общества, существенно отличавшуюся от той, что была свойственна архаическим государствам, а также выдвинули радикальные идеи о безусловной ценности человеческой жизни.

В начале своего правления Ашока вёл себя как типичный монарх. Он расширил границы своих владений, завоевав государство Калинга, которое до того момента успешно противостояло экспансии Маурьев. Жители Калинги оказали упорное сопротивление, и завоевание оказалось столь кровопролитным, что это изменило жизнь Ашоки. Он принял буддизм и взял на вооружение политику ненасилия — «победу посредством Дхармы».

Ашока не только призывал других следовать Дхарме, но и сам воплощал эти принципы в жизнь. Он запретил жертвоприношения людей и животных. Он «обеспечил два вида медицинской помощи: лечение для людей и лечение для животных». Он назначил специальных чиновников по делам Дхармы, в чьи обязанности входило распространение добродетели и помощь обездоленным — старикам, сиротам и даже заключённым. Он призывал всех хорошо относиться к рабам, слугам и беднякам. Кроме того, он стремился обеспечить справедливое и эффективное правосудие. Ашока предстаёт перед нами как искренний человек, который по-настоящему хочет творить добро и заботиться о благополучии всех своих подданных.

Надписи Ашоки свидетельствуют не просто о смене тона в царской пропаганде. В 33 текстах, продиктованных Ашокой на протяжении, содержится достаточно материала, чтобы убедить учёных (и меня) в искренности его намерений. Историки сходятся во мнении, что после завоевания Калинги в ходе его долгого правления больше не велось никаких войн. Это было время поразительного процветания.

Думаю, сказанного достаточно, чтобы показать: Ашока был весьма необычным правителем — особенно по меркам тех деспотических государств, о которых мы говорили ранее. Трудно представить себе правителя, менее похожего на архаических царей — алчных и надменных выскочек, жаждавших лишь власти и богатства, а по возможности — и обожествления при жизни.

И всё же Ашока не был уникален. Напротив, он олицетворял новую тенденцию: по всей Евразии правители начинали проявлять интерес к тому, что сегодня мы, вероятно, назвали бы социальной справедливостью.

Отчасти это новое мировоззрение можно объяснить влиянием самого Ашоки. Величайший правитель Кхмерской империи Джаяварман VII (1181—1218) следовал примеру Ашоки, строя больницы и странноприимные дома. Идеи Ашоки разделял и король Рамакхамхаенг (1279—1290). Однако идея о благом и справедливом правителе, заботящемся о своём народе, встречается и в иудео-христианской традиции, где влияние Ашоки кажется маловероятным. «Владычествующий над людьми будет праведен, владычествуя в страхе Божием», — писал пророк Самуил (2-я Царств 23:3).

Среди христианских правителей наиболее близкой к образу Ашоки фигурой, безусловно, был французский король Людовик IX (правил в 1226–1270 гг.). За время его долгого правления прекратились междоусобные распри, экономика пошла в рост, а по всей стране возводились великолепные готические соборы. После смерти Людовик был канонизирован. Схожий период внутреннего мира и процветания мы наблюдаем при «пяти хороших императорах», правивших Римом в 96—180 годах н. э.

Разумеется, это не отменяет того факта, что за последние 2500 лет было немало дурных правителей. Вероятно, они даже составляли большинство. И всё же появилась новая тенденция: многие действительно старались управлять так, чтобы приносить пользу простому народу, а не только правящему классу.

Этот поразительный поворот произошёл практически одновременно в Средиземноморье, на Ближнем Востоке, в Индии и Китае. Почему? Ответ прост: религия. Точнее, религия в сочетании с многочисленными войнами.

Такое сочетание факторов обычно не считается благоприятным для процветания человечества. На протяжении истории оно действительно приводило к ужасающим разрушениям — и продолжает приводить к ним по сей день. Да и само возникновение гигантских империй едва ли было мирным процессом. И всё же в Старом Свете, за несколько столетий до Рождества Христова, война и религия сообща способствовали величайшему в истории человечества перелому в характере насилия. Вот как это произошло.

***

Сложное общество невозможно поддерживать одной лишь силой. Более того, вопиющее неравенство, возникающее, когда алчные военные вожди грабят бедняков, как правило, отчуждает население, делая его склонным к мятежам. Поэтому ранние вождества и архаические государства отличались крайней неустойчивостью. Зачастую они не переживали своих основателей. Исторически известным примером служит королевство зулусов. Несмотря на выдающиеся способности его основателя, Чаки Зулу, и проведённые им новаторские военные и социальные реформы, он правил всего 12 лет. Чака был убит своим сводным братом Дингане, которого, в свою очередь, 12 лет спустя убил другой сводный брат — Мпанде.

Чтобы обеспечить большую устойчивость, крупным обществам необходимо было перейти от господства военных вождей к «новой форме власти, легитимной иерархии… предполагающей новые отношения между богами и людьми, новый способ организации общества, в котором значимое место отводится не только стремлению к господству, но и склонности к заботе и попечению».

Прорыв произошёл в период между 800 и 200 годами до н. э. — в так называемое «осевое время» (или эпоху «поворотного момента»). Концепцию осевого времени предложил немецкий философ Карл Ясперс в своей книге «Смысл и назначение истории» (1949). Ясперс заметил, что столетия, предшествовавшие рубежу эр, стали для Старого Света периодом невероятного интеллектуального брожения и духовного пробуждения, породившего совершенно новый тип религии.

Поразительно, что сдвиги осевого времени охватили огромные территории: от восточного Средиземноморья и Ближнего Востока до Северной Индии и Китая.

Одним из важнейших событий осевого времени стало зарождение монотеизма на Ближнем Востоке. Разумеется, главные монотеистические религии современности — ислам и христианство — возникли значительно позже. Однако они пошли по стопам своих предшественников эпохи осевого времени: зороастризма и иудаизма соответственно. Впрочем, это лишь малая часть духовных новаций той эпохи. В Северной Индии зародился буддизм. Китай подарил миру конфуцианство и даосизм. Тем временем в греческом мире, простиравшемся от Анатолии (современная Турция) до южной Италии, родилась философия.

Поразительно осознавать, что Конфуций и Лао-цзы (основатель даосизма) в Северном Китае, Сиддхартха Гаутама (основатель буддизма) и Махавира (тиртханкара в джайнизме) в Северной Индии, Заратуштра (основатель зороастризма) в Иране, а также греческие философы Гераклит в Анатолии и Парменид в Южной Италии — все они жили на Земле примерно в одно и то же время. Впрочем, это не столь важно. Важнее другое: около 500 года до н. э. на обширных просторах Евразии произошло нечто необычное.

Появились качественно новые формы социальной организации — более крупные и устойчивые «мегаимперии осевого времени». Новыми источниками легитимности политической власти стали религии осевого времени, такие как зороастризм, буддизм и конфуцианство (а позднее — христианство и ислам). Боги эволюционировали из капризных проекций человеческих желаний (зачастую препиравшихся друг с другом) в трансцендентных блюстителей нравственности.

Самой примечательной чертой всех религий осевого времени стало внезапное появление универсальной эгалитарной этики; её возникновение социолог Роберт Белла связывает с деятельностью «фигур пророческого типа», которые, рискуя собственной жизнью, требовали от властных структур соответствия моральным нормам. Белла называет этих людей, презиравших богатство и осуждавших существующий социальный порядок, «отрешившимися» (а наиболее непримиримых из них — «обличителями»).

Если обратиться к истокам христианства, восходящим к осевому времени, то можно обнаружить целый ряд древнееврейских пророков, которые резко критиковали как правителей, так и простых людей, когда те не соответствовали их весьма высоким моральным требованиям. Многие из этих «обличителей» не стеснялись обращать свой гнев против власть имущих. Пророк Амос, проповедовавший в VIII веке до н. э., писал, что богатые и могущественные «жаждут, чтобы прах земной был на голове бедных, и путь кротких извращают» (Амос 2:6–7). Подобную критику мы встречаем и в Греции (в «Государстве» Платона), и в Китае (у конфуцианцев, прежде всего у Мэн-цзы). Китайские даосы выступали одновременно и как отшельники, и как обличители.

Были ли обличители в архаических государствах? Если и да, то мы, вероятно, ничего о них не знаем, поскольку их казнили без суда и следствия. Даже в эпоху «осевого времени» многих обличителей ждал печальный конец. Согласно древнему тексту «Жизнеописания пророков», пророк Исаия был распилен надвое по приказу иудейского царя Манассии. Амоса постигла не менее жуткая участь: сначала его пытал жрец Амасии, а затем сын Амасии забил его дубиной до смерти. Захария, сын Иодая, был побит камнями за то, что выступил с обличением иудейского царя Иоаса. Иеремию и Иезекииля также забили камнями.

И всё же, даже согласно «Жизнеописаниям пророков», большинство ветхозаветных пророков доживали до глубокой старости, поскольку они уже не были одинокими голосами. Некоторые из них пользовались значительной общественной поддержкой. «Очевидно, что определённое беспокойство по поводу состояния мира было довольно распространённым явлением, даже среди элиты», — отмечает Белла. Должно быть, что-то в эпоху «осевого времени» изменило социальную среду, создав условия, благоприятные для идей пророков и философов. Но что именно?

Ответ кроется к северу от цивилизаций Древнего мира — на просторах Евразии.

***

Великая Евразийская степь представляет собой практически непрерывный пояс травянистых равнин, простирающийся от Украины на западе до Маньчжурии на востоке. Во втором тысячелетии до нашей эры западные степи — к северу от Чёрного и Каспийского морей — населяли ираноязычные скотоводы; среди них были предки таких народов, как персы, мидийцы, киммерийцы и скифы. Примерно в 1000 году до н. э. эти степные жители разработали новую военную технологию — одну из тех немногих, что, без преувеличения, изменили ход истории.

Лошади уже давно были частью повседневной жизни этих народов. Их одомашнили примерно в 3500 году до н. э. на территории современного Казахстана. Однако поначалу они воспринимались лишь как разновидность скота, который доили и забивали ради мяса. Лишь около 2000 года до н. э. евразийские скотоводы, принадлежавшие к синташтинской культуре, догадались использовать этих животных в военных целях. Они изобрели и лёгкую колесницу с двумя спицованными колёсами, запряженную парой боевых коней. Это нововведение очень быстро распространилось на Ближний Восток, в Северный Китай, Индию и Европу.

Боевая колесница произвела революцию в военном деле древнего мира. Прежде всего, она способствовала экспансии скотоводов синташтинской культуры из степей в Иран и Индию. Нам эти люди известны как арии. Впоследствии колесницы переняли земледельческие государства.

К концу бронзового века армии ближневосточных империй насчитывали тысячи колесниц. Крупнейшее в истории сражение с участием колесниц произошло в 1274 году до н. э. при Кадеше (на территории современной Сирии) между египтянами и хеттами. В общей сложности в битве сошлись от 5 до 6 тысяч колесниц — почти столько же, сколько танков участвовало в величайшем танковом сражении в истории, битве на Курской дуге 1943 года.

Колесница служила прежде всего мобильной платформой для лучников. В экипаж входили возничий и один или двое стрелков, осыпавших врага градом стрел. В эпоху бронзы такая тактическая единица стала своего рода оружием массового поражения: она идеально сочетала в себе мощь дистанционного боя и высокую мобильность. Однако, при всех достоинствах колесниц, человеческая изобретательность могла предложить нечто лучшее. Кавалерия позволяла гораздо эффективнее использовать боевой потенциал лошади.

Евразийским скотоводам потребовалась ещё тысяча лет, чтобы освоить верховую езду. Главная трудность заключалась не в самом сидении на лошади, а в управлении ею. Существуют разрозненные свидетельства того, что попытки езды верхом предпринимались ещё до 1000 года до н. э., однако на изображениях того времени всадники сидят крайне неустойчиво, слишком далеко сместившись назад, и не имеют эффективных средств управления лошадью. Важнейшим прорывом стало изобретение уздечки с удилами. Удила заставляют лошадь поворачивать в нужном направлении, воздействуя давлением на мягкие ткани её рта. Бронзовые удила внезапно массово появляются около 1000 года до н. э.

Для эффективной верховой езды, позволяющей использовать лошадь в военных действиях, потребовался значительный технологический прогресс. И уздечка, и седло представляют собой сложные приспособления, состоящие из множества элементов. Их совершенствование заняло целые тысячелетия, в ходе которых постепенно вносились всё новые и новые улучшения. Одни только стремена появились более чем через тысячу лет после возникновения первых кавалерийских подразделений.

Иранские скотоводы сочетали навыки эффективной верховой езды с двумя другими технологиями. Первой из них был составной лук, изготовленный из склеенных между собой слоёв рога, дерева и сухожилий. Цельный деревянный лук — подобный тем, что с таким успехом использовали английские лучники против французских рыцарей во время Столетней войны, — должен быть очень длинным, чтобы накопить достаточно энергии для пробития доспехов. Однако такой длинный лук слишком громоздок для использования верхом. Составные же луки, напротив, могут быть компактными, но при этом не уступают длинным лукам по мощности. Технология изготовления подобных луков была известна ещё в конце бронзового века, и для степных скотоводов было вполне естественно объединить её с верховой ездой.

Последней из этих технологий стала выплавка железа, освоенная примерно в 1200 году до н. э. Железо встречается гораздо чаще, чем медь и олово — компоненты бронзы. Освоив процесс получения металла из руды, люди наладили массовое производство железного и стального оружия и доспехов. Железный наконечник стрелы лучше держит заточку, чем бронзовый. При выстреле из мощного лука он способен пробить практически любые доспехи.

Сочетание верховой езды, составных луков и железа породило исключительно эффективную военную технологию, обеспечившую господство степных всадников на протяжении 2500 лет (вплоть до того момента, когда появление пороха сделало конную стрельбу из лука устаревшей тактикой).

Иранские скотоводы довольно быстро воспользовались своим новым военным превосходством в борьбе с земледельческими обществами. В конце VIII века до н. э. две волны завоевателей, известных античным авторам как киммерийцы и скифы, вторглись на Ближний Восток, перейдя через Кавказские горы. Киммерийцы разгромили могущественное царство Урарту в Армении, а затем двинулись на запад, в Анатолию. Фригийское царство в центральной части Анатолии было сокрушено, а его столица Гордион — полностью разрушена. Набеги киммерийцев поставили на колени ещё одно анатолийское царство — Лидию. Столица Лидии, Сарды, была разграблена. Греческим городам Анатолии повезло больше: Эфес пал, но избежал серьёзных разрушений — сгорел лишь храм Артемиды, стоявший за пределами городских стен. Впрочем, степные завоеватели уничтожили несколько более мелких городов, в том числе Синоп и Магнесию, — возможно, из-за отсутствия там мощных укреплений.

Тем временем скифы создали в Азербайджане мощную надплеменную конфедерацию, откуда совершали глубокие рейды по Ближнему Востоку, доходя на юге вплоть до Египта. Геродот сообщает:

«28 лет вла­ды­че­ст­во­ва­ли ски­фы в Азии и сво­ей наг­ло­стью и бес­чин­ст­вом при­ве­ли всё там в пол­ное рас­строй­ство. Ведь, поми­мо того что они соби­ра­ли с каж­до­го наро­да уста­нов­лен­ную дань, ски­фы ещё разъ­ез­жа­ли по стране и гра­би­ли всё, что попа­да­лось».

В чём заключался секрет успеха этих конных воинов? Главное военное преимущество лошади — мобильность, которую она даёт всаднику.

Развитым земледельческим империям было крайне трудно противостоять конным кочевникам. Когда государство сосредотачивало силы в одном месте, кочевники совершали набеги на беззащитные деревни и города в других районах. Если же правительственные войска рассредоточивались для защиты городов, кочевники концентрировали свои силы и громили земледельческие контингенты по частям. Государствам древности не потребовалось много времени, чтобы осознать значение боевых лошадей. Стало очевидно: им необходима собственная кавалерия. Поэтому закупка лошадей у ​​степняков и организация программ коневодства стали одной из важнейших задач евразийских империй вплоть до XIX века. Урарты и ассирийцы — первые государства, столкнувшиеся с этим новым, мобильным способом ведения войны, — незамедлительно приступили к созданию собственной конницы.

На протяжении более чем 2 тысячелетий после появления верховой езды боевая лошадь оставалась важнейшей военной технологией — пожалуй, самой значимой из всех. Наличие большого количества лошадей имело решающее значение даже в XIX веке, когда огнестрельное оружие уже давно вытеснило луки и стрелы.

Существует военная поговорка: «Дилетанты рассуждают о тактике, а профессионалы изучают логистику». Жители евразийских степей были мастерами маневренной войны. «Монголы умели передвигаться широкими, рассредоточенными колоннами по самой разной местности, сохраняя при этом связь между отдельными отрядами, что позволяло сосредоточить все силы в решающий момент и в решающем месте. Субэдэй, полководец, возглавлявший вторжение в Европу в 1241 году, без труда координировал действия колонн, наступавших в Польше, с силами, продвигавшимися в Венгрию, несмотря на разделявший их горный барьер Карпат. Ничего подобного по уровню координации на столь огромных расстояниях европейские армии не могли продемонстрировать вплоть до конца XIX века».

Таким образом, появление конницы произвело революцию в военном деле Евразии. Степные конные лучники могли захватывать территории развитых государств, громить их армии по частям и уничтожать города, не имевшие крепостных стен. Они не могли брать штурмом укреплённые города, но были способны принудить их к сдаче голодом, отрезав от доступа к окрестным землям.

Конница действует ещё эффективнее в составе сбалансированного войска. Когда боевые лошади появились в земледельческих регионах, граничащих со степью, развитые государства смогли начать сочетать кавалерию с пехотой и осадными орудиями. Однако первыми, кто научился объединять конницу с другими родами войск, стали не представители этих оседлых цивилизаций, а народ степного происхождения — мидийцы.

Под предводительством Киаксара I мидийцы в союзе со скифами и вавилонянами разгромили Ассирийское царство и создали империю, простиравшуюся от Анатолии до Афганистана. Смена династии не остановила их экспансию. Новые правители принадлежали к роду Ахеменидов. Это были персы — народ, состоявший в тесном родстве с мидийцами. Первый император из династии Ахеменидов даже называл себя внуком Киаксара. Потомкам он известен как Кир Великий.

Масштабы в эпоху империи Ахеменидов (550—330 гг. до н. э.) были совершенно иными. На пике своего могущества она занимала территорию площадью более 8 миллионов квадратных километров, а число её подданных достигало 25—30 миллионов человек.

Чтобы представить себе масштаб этого эволюционного скачка, достаточно вспомнить, что до Ахеменидов крупнейшими государствами были Ассирия и Египет эпохи Нового царства. Персидская империя завоевала и Ассирию, и Египет, а также множество других земель. На западе персы присоединили греческие города Анатолии, превратили Македонию в данника и предприняли попытку завоевать саму Грецию. На востоке границы империи доходили до Индийского субконтинента, а рубежом служила река Инд.

Вторжения степных конных лучников в Юго-Западную Азию спровоцировали цепную реакцию взаимосвязанных военных, политических и религиозных потрясений. Период, охватывающий столетия около 500 г. до н. э., ознаменовался военной революцией и эскалацией военных конфликтов, что сделало земледельческие государства гораздо более уязвимыми перед угрозой исчезновения. В то же время мы наблюдаем распространение качественно новых религий «осевого времени» и возникновение беспрецедентно крупных империй.

Трудно поверить, что эти события — лишь простое совпадение. «Осевое время» зародилось в Великой Евразийской степи.

Здесь мы вновь видим в действии принцип «созидательного разрушения». Новые способы ведения войны усилили конкуренцию между обществами. Одни из них — Урарту, Фригия, Ассирия — прекратили своё существование. Другие ответили на вызов лихорадочным поиском инноваций. Сначала они предприняли очевидные шаги: попытались наладить поставки лошадей и сформировать конницу. Однако земледельческие регионы, граничащие со степью, как правило, не столь благоприятны для коневодства из-за отсутствия обширных пастбищ, необходимых для выпаса лошадей. Аграрным обществам пришлось искать способы, позволявшие пехоте противостоять угрозе со стороны конных лучников.

Для этого требовались две вещи. Во-первых, защита от стрел. Во-вторых, средство противодействия атакам конницы.

В своей книге «Ранние всадники» (2004) Роберт Дрюз выдвигает гипотезу, согласно которой классический гоплит — тяжёловооружённый пехотинец Греции и Италии — появился именно как ответ на угрозу со стороны иранских налётчиков. Большой деревянный щит (гоплон) и бронзовые доспехи служили надёжной защитой от лучников.

Плотный строй фаланги, ощетинившийся копьями, — превосходное средство противодействия кавалерийской атаке. Большинство лошадей даже не бросаются в атаку на сомкнутые ряды пехоты, твёрдо стоящей на месте. А если легковооружённые степные воины всё же вступают в ближний бой с фалангой, тяжёлые пехотинцы получают преимущество — при условии, что они сохраняют строй.

И хотя гоплиты были достаточно эффективным средством борьбы со степными налётчиками, тяжёлую пехоту нельзя было использовать в наступательных действиях против конницы, обладающей преимуществом в виде гораздо большей мобильности. Тяжёлая пехота не решала стратегическую дилемму, стоявшую перед земледельческими государствами: пытаться ли защитить все поселения, рискуя тем, что враг будет уничтожать их поодиночке, или же сосредоточить все войска в одном месте, отдав сельскую местность на разграбление?

Из этой ситуации был лишь один выход: радикальное увеличение размеров государства. Рост численности населения означал большее количество новобранцев для армии и расширение налоговой базы для их содержания. Располагая большим числом солдат, государство могло одновременно и размещать гарнизоны в крепостях, и выставлять армию, достаточную для того, чтобы прогнать налётчиков. Крупные государства также могли возводить «длинные стены» для защиты от кочевников (самым впечатляющим примером чего служит Великая Китайская стена).

Именно поэтому в эпоху «осевого времени» мы наблюдаем значительный скачок в размерах государств.

Держава Ахеменидов (550—330 гг. до н. э.) с её 25—30 миллионами подданных стала лишь первой из новых мегаимперий. За ней последовали империя Маурьев (322—185 гг. до н. э.), Китай династии Хань (206 г. до н. э.—220 г. н. э.) и Римская империя (27 г. до н. э.—476 г. н. э.); население каждой из них достигало 50—60 миллионов человек.

Впрочем, размер — это ещё не всё. Координация, сплочённость и сотрудничество важны ничуть не меньше. Беспрецедентные масштабы новых империй «осевого времени» породили острую потребность в новых институтах, которые позволили бы этим гигантским образованиям функционировать достаточно эффективно и не распадаться. Первые империи той эпохи были довольно хрупкими и неустойчивыми образованиями. Державу Ахеменидов постоянно сотрясали мятежи и гражданские войны. Кир стал правителем, подняв восстание против последнего мидийского царя Астиага. Преемник Кира, Камбиз II, погиб (или был убит) во время мятежа Бардии. На смену Бардии пришёл Дарий, сын провинциального правителя (сатрапа). Сын Дария, Ксеркс, был убит командиром его телохранителей… и так далее.

Со временем ситуация улучшалась. На смену одной рухнувшей империи приходила другая — как правило, более сплочённая и стабильная. Нагляднее всего этот процесс постепенной стабилизации прослеживается в Китае, чья имперская история насчитывает более 2 тысячелетий. Китайский историк Виктория Тин-Бор Хуэй подсчитала, что продолжительность периодов междуцарствия — времён раздробленности и междоусобных войн, разделявших правление объединительных династий, — с каждым новым циклом сокращалась.

Одним из главных источников напряжённости в «осевых» мегаимпериях был их ярко выраженный многонациональный характер. Так, в Персии эпохи Ахеменидов лишь незначительное меньшинство населения говорило по-персидски. Клеем, который скреплял это разнородное сообщество, была религия. Персия Ахеменидов исповедовала зороастризм. Ашока принял буддизм. В Китае эпохи Хань господствовало конфуцианство. Римская империя приняла христианство.

Возникновение подобных религий само по себе имело колоссальное значение. Ещё важнее было появление связанной с ними эгалитарной этики. Неравенство подрывает сотрудничество. В новых условиях конкуренции, сложившихся в результате военной революции «осевого времени», государства не могли позволить себе угнетать собственное население так, как это делали гавайские вожди или древние цари-боги. Выживание государства теперь зависело от способности выставлять многочисленные армии, состоящие из вооружённых простолюдинов. Если вы хотите, чтобы солдаты сражались храбро, их нельзя угнетать. А если вы угнетали свой народ, давать ему в руки оружие — безрассудство.

Короче говоря, деспотические государства не могли выжить в новых военных условиях. Многие из них были просто стёрты с лица земли. В других же среди элит, вероятно, росло беспокойство, делавшее их более восприимчивыми к идеям, которые проповедовали обличители.

В качестве примера того, как военное давление может вынудить элиты отказаться от привилегий ради коллективного выживания, обратимся к Италии железного века. Около 500 года до н. э. Италию населяло множество «народов», постоянно воевавших друг с другом. Исчезновение целых культурных групп было обычным явлением. Например, римляне уничтожили этрусский город-государство Вейи и италийское племя эквов. Помимо самих римлян, экспансию проводили, в частности, самниты — италийский народ, населявший южную часть Центральной Италии, — и галлы (кельты), переселившиеся из континентальной Европы и завоевавшие Северную Италию.

Положение всех этих культурных групп было весьма шатким. Сам Рим не раз оказывался на грани гибели — прежде всего в 390 г. до н. э., когда войско кельтов под предводительством Бренна разгромило римскую армию и разграбило город. В конечном счёте, однако, именно галлы и самниты потерпели поражение.

В эпоху ранней Республики (V–IV вв. до н. э.) римское общество делилось на элиту — патрициев — и простой народ, или плебеев. Патриции представляли собой группу состоятельных аристократических семей, монополизировавших политические и религиозные должности. Большинство плебеев были бедняками, нуждавшимися в земле и облегчении долгового бремени. Борьба между патрициями и плебеями по этим вопросам вошла в историю как «борьба сословий». Для отстаивания своих требований плебеи применяли весьма изобретательную тактику. Хотя состоятельные граждане служили в коннице, они составляли лишь незначительную часть войска. Основную массу римской армии составлял простой народ, служивший в тяжёлой пехоте (гоплитами). Несколько раз, когда Риму угрожало вторжение врага, плебеи просто объявляли забастовку и отказывались защищать государство. Эти события получили название «сецессий», поскольку, когда простых граждан призывали в легионы, они просто уходили на Священную гору. Первая сецессия произошла в 494 г. до н. э., во время войны Рима с эквами, сабинами и вольсками.

Разграбление Рима и почти непрерывные набеги галлов на Центральную Италию в IV веке до н. э. напугали патрицианскую аристократию и убедили её в необходимости сотрудничества с простым народом для отражения внешней угрозы. После каждой сецессии плебеи добивались принятия законов, которые постепенно сокращали привилегии патрициев и в конечном счёте уравняли патрициев и плебеев в политических правах.

***

Современные государства прошли долгий путь развития со времён первых крупных централизованных обществ — архаических государств доосевой эпохи. Сегодня даже самые репрессивные режимы, такие как северокорейский, являются «постосевыми». В конце концов, Ким Чен Ын не претендует на статус бога или даже сына божьего. В Северной Корее не практикуются человеческие жертвоприношения. По крайней мере теоретически, все северокорейцы равны.

Это означает, что тенденция к росту социального неравенства, возникшая после перехода к земледелию, в какой-то момент сменилась обратным процессом. Когда именно?

Большинство людей вспомнят такие ключевые исторические документы, как Билль о правах (1689), Декларация независимости (1776) и Декларация прав человека и гражданина (1789), принятые национальными законодательными органами, которые пришли к власти в результате революций в Англии, США и Франции. Корни этих деклараций уходят в эпоху европейского Просвещения, также известную как «век разума» (XVII–XVIII вв.).

Таким образом, современная концепция прав человека возникла сравнительно недавно. Однако, как мы видели, крайние формы неравенства и деспотизма начали отступать гораздо раньше — ещё в «осевое время». Идеи, ставшие движущей силой этих перемен, зародились на обширных просторах Евразии — от Восточного Средиземноморья до Китая. Именно в этих регионах первыми распространились новые формы ведения войны с использованием конницы, изобретённые в Великой Евразийской степи.

Западная Европа включилась в этот процесс с опозданием: идеи «осевого времени» дошли до неё лишь опосредованно — через вторые или третьи руки. Франки — народ, ставший предком современных французов и немцев, — приняли христианство лишь около 500 года н. э. Британские острова и Скандинавия — ныне оплоты прав человека — отказались от культа Одина в пользу христианства ещё позже (последней сдалась Швеция, остававшаяся языческой вплоть до XII века).

Хотя идеи Просвещения ускорили и углубили движение человечества к большему равенству, корни этой макроисторической тенденции уходят в «осевое время». И движущей силой этого процесса был не разум, а вера.

Религии «осевого времени» привнесли ряд новшеств, позволивших государствам последующей эпохи расширить масштабы социального сотрудничества. Однако недостаточно просто расширить круг потенциальных партнёров для сотрудничества. Одним из ключевых условий сотрудничества является доверие. В небольших сообществах было гораздо проще понять, кому можно доверять. Все знали друг друга лично.

И здесь на сцену выходит ещё одно ключевое религиозное нововведение, описанное Арой Норензаяном в книге «Великие боги: как религия изменила сотрудничество и конфликты» (2013). «Великие боги» — это сверхъестественные сущности, обладающие 3 важными особенностями. Во-первых, они способны заглянуть вам в голову и узнать, о чём вы думаете. Во-вторых, им небезразлично, стремитесь ли вы быть добродетельным человеком. И в-третьих, если вы поступаете дурно, они могут вас наказать.

В малых группах люди вели себя просоциально, потому что за ними наблюдали знакомые и соседи. В крупных анонимных обществах им приходилось быть добропорядочными, потому что за ними наблюдали боги.

Когда в группе широко распространяется вера в сверхъестественного карателя, следящего за соблюдением моральных норм, отсутствие такой веры становится для человека невыгодным. С вами не станут иметь дела, поскольку вам нельзя доверять. Кроме того, вас могут подвергнуть преследованиям за отступление от общепринятых убеждений. Поэтому разумнее хотя бы на словах исповедовать веру и соблюдать предписанные ею ритуалы.

Как отмечает Норензаян, «люди, за которыми наблюдают, ведут себя хорошо». При этом неважно, кто именно наблюдает — друзья и соседи, сверхъестественные сущности или даже «Большой Брат» (как в современных обществах). Пока люди чувствуют, что за ними следят, они ведут себя достойно. А группы, члены которых хорошо относятся друг к другу, одерживают верх над теми, где этого нет.

ГЛАВА 10

ЗИГЗАГИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ И ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА

Путь от деревень и племён к современным «ультраобществам» не был прямым. Особенно причудливыми были зигзаги в эволюции в отношении человеческого равенства.

Наши предки — человекообразные обезьяны — жили в иерархических сообществах. Мы делаем такой вывод, поскольку наши ближайшие родственники — шимпанзе, бонобо и гориллы — живут в группах с жёсткой иерархией доминирования. Ранние люди сломали этот шаблон, выработав «обратную иерархию доминирования», целью которой было сдерживание потенциальных альфа-самцов. Эта система работала десятки тысяч лет — вплоть до перехода к земледелию и возникновения первых централизованных политических образований, позволивших альфа-самцу вновь обрести неограниченную власть в архаических государствах; эти государства стали самыми деспотичными обществами, в каких людям когда-либо «посчастливилось» жить.

Антрополог Брюс Кнауф назвал эту траекторию «U-образной кривой» социальной эволюции человека. Однако за первым U-образным поворотом последовал второй. Вместе эти два поворота образуют фигуру в форме буквы Z:

Согласно знаменитому изречению Фрэнсиса Бэкона, порох, мореплавание и книгопечатание создали современный мир. Как менялась роль войны как движущей силы «разрушительного созидания» на протяжении долгой истории человеческой эволюции? Насколько тесна связь между войной и социальной эволюцией? Может ли она когда-нибудь разорваться?

***

«Лучшее в нас» Стивена Пинкера — книга внушительная во всех отношениях: она не только очень объёмна, но и практически неизбежна для любого, кто интересуется этой темой. Наряду с трудом Джареда Даймонда «Ружья, микробы и сталь» она, вероятно, служит главным источником знаний о долгосрочной истории человечества для большинства читателей. Однако лично для меня эта книга важна прежде всего тем, что в ней утверждается: уровень насилия в ходе истории снизился, причём весьма существенно — как минимум на целый порядок.

В чём прав Пинкер, а где ошибся? Сначала мы обсудим его эмпирические утверждения — то, как менялся уровень насилия в истории, — а затем перейдём к теоретическим вопросам: почему события развивались именно так. Сразу хочу подчеркнуть: рассуждать о «насилии» вообще — занятие малопродуктивное. Различные его формы — война, деспотизм и убийства, совершаемые отдельными людьми, — развивались по разным историческим траекториям под влиянием различных причин. Начнём с войны — под этим термином я понимаю насилие между человеческими группами и обществами.

Динамика войн была далеко не такой линейной, как это представлено в книге «Лучшее в нас». За последние 10 000 лет график интенсивности войн напоминал греческую букву Λ (лямбда): сначала наблюдался рост, затем сменившийся спадом.

Климатическая нестабильность плейстоцена — геологической эпохи, начавшейся 2,6 миллиона лет назад и завершившейся в X тысячелетии до н. э., — не позволяла группам ранних людей демонстрировать устойчивый рост численности. Между небольшими группами собирателей, вероятно, вспыхивали эпизодические конфликты, перераставшие в насилие, однако главным фактором отбора, действовавшим на уровне групп, была суровая окружающая среда. Когда плейстоцен подошёл к концу, а климатические колебания, характерные для ледниковых и межледниковых периодов, утихли, человеческие группы стремительно расселились по всем пригодным для жизни уголкам планеты. Новая стабильность позволила им расти — и это было благом, но лишь до поры до времени. По мере того как ландшафты заполнялись людьми, неизбежно возникали конфликты из-за ценных ресурсов.

Воевать люди научились задолго до этого. Виды оружия, такие как копьеметалка (атлатль), праща и лук, позволявшие эффективно убивать противника с большого расстояния, существовали уже десятки тысяч лет. В плейстоцене это оружие требовалось прежде всего для охоты. Общий уровень межгруппового насилия оставался низким, поскольку в случае угрозы всегда можно было отступить на свободные земли — или же просто занять их, не вступая в борьбу с соседями за их территорию. Однако спустя несколько тысяч лет после наступления стабильного голоцена свободные земли стали заканчиваться. Первыми заполнились регионы, где люди присутствовали ещё в плейстоцене, — например, Средиземноморье и Ближний Восток. Именно там война впервые стала образом жизни, распространившись впоследствии на все пригодные для обитания районы земного шара. Таким образом, характер войн на протяжении последних 10 000 лет не был линейным. Поначалу становление первых централизованных обществ сопровождалось ростом конфликтности. Лишь с появлением ещё более крупных сообществ вероятность гибели от рук другого человека начала снижаться.

***

Поговорим о странных зигзагах в эволюции человеческого равенства. Это важно, поскольку неравенство — и особенно его крайние формы (назовём их деспотизмом) — служит ещё одним источником насилия: не насилия между обществами (войны), а насилия внутри общества, когда те, кто обладает властью, применяют её против тех, у кого её нет.

Присмотримся внимательнее к тому участку Z-образной кривой, который охватывает последние 10 000 лет. О чём он говорит нам в контексте насилия, порождаемого неравенством? В высокоэгалитарных группах охотников-собирателей насилие, связанное с неравенством, было направлено, по сути, против тех, кто обладал властью и стремился к большему, — против выскочек. Насилие же со стороны власть имущих по отношению к бесправным — жертвам жертвоприношений, рабам, крепостным и преследуемым меньшинствам — сначала росло, а затем шло на спад. И вновь: эта траектория отнюдь не представляла собой линейное снижение, как утверждается в книге «Лучшее в нас». На самом деле общая конфигурация графика во многом напоминает Λ-образную кривую войны — но лишь применительно к последним 10 000 годам. До этого момента динамика войн и деспотизма развивалась по расходящимся траекториям.

Наконец, кратко рассмотрим третий вид насилия — убийства, совершаемые одними людьми против других (будь то ради наживы или в состоянии аффекта). Динамика уровня убийств отличалась от динамики войн. Тенденция в сфере межличностного насилия в целом соответствовала описанию, приведённому в книге «Лучшее в нас»: высокий уровень в эпоху охотников-собирателей с последующим постепенным снижением, пусть и неравномерным, с перепадами. В этом вопросе факты на стороне Пинкера. В статье, опубликованной в 2013 году, Дуглас Фрай и Патрик Сёдерберг показывают, что в обществах охотников-собирателей более половины случаев насилия со смертельным исходом совершаются одиночками. Так что это, похоже, тот случай, когда Пинкер оказался прав.

Однако более важный вывод заключается в том, что различные виды насилия развивались по разным траекториям в истории человеческих обществ. Вероятно, это объясняется тем, что рост и спад уровня войн, деспотизма и убийств были обусловлены разными причинами.

Как ни странно, теоретические объяснения Пинкера не подверглись столь же тщательному анализу, как его эмпирические данные. Отчасти это связано с подходом, выбранным автором. Хотя подзаголовок книги — «Почему насилия в мире стало меньше» — обещает дать ответ, этот вопрос рассматривается лишь в последней (и самой краткой) главе. Давайте начнём наши поиски ответа на вопрос о причинах снижения уровня насилия с объяснения, предложенного в книге «Лучшее в нас». Пинкер выделяет 5 исторических факторов, которые, по его мнению, сделали нас менее склонными к насилию:

«Левиафан — государство и его судебная сис тема с монополией на законное применение силы — может ослабить искушение насилия во имя насилия, подавить мстительные побуждения и обойти ошибки эгоистичности, которые заставляют каждую из конфликтующих сторон верить, что именно она действует с позиций добра. Торговля — игра с положительной суммой, выиграть в которой могут все; по мере того как технический прогресс делает возможным обмен товарами и идеями на больших расстояниях между большим количеством участников, ценность других людей выше, пока они живы, и их реже подвергают демонизации и дегуманизации. Феминизация — это процесс, в котором культуры со всё большим уважением начинают относиться к интересам и ценностям женщин. Так как насилие по большей части мужская прерогатива, культуры, которые наделяют женщин властью, обычно отказываются от прославления насилия и реже порождают опасные субкультуры неприкаянной молодёжи. Силы космополитизма — грамотность, мобильность, средства массовой информации — позволяют нам принимать точку зрения других, непохожих на нас людей и расширять наш круг сочувствия, чтобы включить их всех. Наконец, знания и рациональность, которые всё чаще применяются для улучшения условий человеческого существования, — эскалатор разума — заставляют осознать бессмысленность циклов насилия, постепенно ограничить предпочтение собственных интересов интересам других и начать относиться к насилию как к проблеме, которую нужно решить, а не как к соревнованию, в котором надо выиграть».

То есть, с точки зрения Пинкера, снижение уровня насилия стало результатом множества почти случайных (или, как он выражается, «экзогенных») событий в истории человечества. «Не стоит ожидать, что все эти силы будут выведены из какой-то единой великой теории», — утверждает он. Но почему нет?

***

Разумеется, главная мысль этой книги как раз и состоит в том, чтобы предложить подобную теорию: у этих сил действительно есть общая причина. Ключевым фактором снижения уровня насилия стало увеличение масштабов человеческого сотрудничества. По мере того как за последние 10 000 лет расширялся круг сотрудничества, всё больше людей становились частью огромных, сверхсоциальных сообществ — «ультраобществ». Со временем в таких сообществах формировались всё более совершенные институты для поддержания внутреннего мира и порядка. Эти эффективные институты позволяли сдерживать преступность и вспышки внутреннего политического насилия, такие как мятежи и гражданские войны.

Однако институты — это лишь часть картины. Не менее важны и ценности, разделяемые большинством населения. Можно создать идеальную судебную систему, но если большинство людей не видит ничего предосудительного в даче взяток полицейским и судьям, а сами должностные лица считают взятки нормальной практикой, система не сможет обеспечить правосудие. Чтобы эффективно работать, качественные институты должны подкрепляться соответствующими моральными ценностями.

По мере того как общества становились крупнее и сплочённее, межгосударственные войны становились всё более разрушительными. Масштабы войн росли вместе с масштабами обществ, достигнув пика в трагический 30—летний период между 1914 и 1945 годами, на который пришлись 2 мировые войны.

Однако, хотя число жертв росло в абсолютном выражении, в относительном оно снижалось. Для рядового гражданина вероятность погибнуть на войне уменьшается по мере укрупнения политических образований. Абсолютные цифры могут быть обманчивы. Может показаться, что Вторая мировая война нанесла Соединённым Штатам гораздо более тяжёлый удар, чем Война за независимость. В конце концов, конфликт XX века унёс жизни более 400 000 американцев, тогда как война XVIII века привела к гибели 25 000 человек. Однако смертность по отношению к численности населения составила 0,3% во время Второй мировой войны и 0,9% — во время Войны за независимость (население за это время выросло с 2,5 до 133 миллионов). Эта 3-кратная разница в относительных показателях смертности означает, что вероятность гибели самого человека или потери им близкого на войне в Америке 1940-х годов была в 3 раза ниже, чем в Америке 1780-х годов.

Мы сталкиваемся здесь с парадоксальным выводом. Именно насилие — войны, которые вели друг с другом человеческие сообщества, — стало движущей силой эволюции ультрасоциальности, и именно ультрасоциальность в конечном счёте привела к снижению уровня насилия. В этой динамике нет ничего «экзогенного».

Стивен Пинкер — одна из ключевых фигур в относительно новой дисциплине, называемой эволюционной психологией. Хотя в названиях «эволюционная психология» и «культурная эволюция» присутствует слово «эволюция», подходы этих дисциплин к изучению человеческого поведения существенно разнятся. Пинкер, в частности, ищет причины снижения уровня насилия в психологии отдельного человека.

Поскольку Пинкер, по сути, придерживается теории, согласно которой социальное сотрудничество является «побочным продуктом» других процессов, в его анализе упускается из виду роль культурных изменений в снижении уровня насилия в современных обществах. Недостаток подхода Стивена Пинкера и других эволюционных психологов заключается в игнорировании культуры — социально передаваемой информации, которая наряду с генами и окружающей средой формирует поведение людей. В результате в их трудах полностью отсутствует обсуждение ключевого исторического процесса — коэволюции институтов и ценностей, сделавшей возможным сотрудничество в рамках «ультраобществ».

Итак, как же выглядят «5 исторических сил», выделенных Стивеном Пинкером, в свете теории культурной эволюции?

Левиафан. Несомненно, становление государства стало одним из важнейших шагов на пути к снижению уровня насилия в современных обществах. Государственные институты, такие как судебная система и полиция, играют жизненно важную роль в поддержании внутреннего порядка и мира. Не стоит забывать и о законодательных органах, принимающих законы, и об исполнительной власти, собирающей налоги, — без них государство просто перестало бы существовать.

Однако Пинкер не объясняет, почему возникли государства и как со временем росла их эффективность. Для него появление эффективно функционирующего государства — это лишь одна из тех «экзогенных сил, которые в разные периоды времени по-разному взаимодействовали с нашими умственными способностями». Между тем, государство не возникло само по себе. Оно эволюционировало под давлением военных конфликтов.

Торговля. Здесь ситуация сложнее. Хотя в целом торговля — это игра с положительной суммой, всегда находятся те, кто выигрывает больше, и те, кто проигрывает. Поэтому возникает сильный соблазн применить силу, чтобы перенаправить торговые потоки в интересах собственной страны. Если отсутствуют международные институты и нормы, сдерживающие войну, что может помешать могущественной державе силой захватить то, что ей нужно? Последний этап европейской колониальной экспансии — «драка за Африку» (1881—1914) — произошёл всего столетие назад; по его итогам весь континент, за исключением Эфиопии, был поделён между европейскими державами.

С другой стороны, в идее о том, что экономическое развитие способствовало снижению уровня насилия, действительно есть доля истины. Давайте рассмотрим, как рост богатства изменил формы конкуренции между обществами.

Мы видели, что, хотя война оставалась важнейшим видом противоборства между обществами, уровень насилия фактически снизился в эпоху «осевого времени» и после неё — просто потому, что в мегаимпериях на передовой оказывалась меньшая доля населения. Остальная часть населения занималась массовым производством военной техники и снаряжения, а также обеспечивала их доставку туда, где они были нужны. Иными словами, для ведения войны материальное богатство становилось важнее воинской доблести. Империи эпохи после «осевого времени» могли также использовать своё богатство, чтобы откупаться от варваров или нанимать их для нападения на враждебные государства.

Формы соперничества, опирающиеся на экономическое могущество, приобрели ещё большее значение после очередной великой военной революции, произошедшей около 1500 года. К XX веку боевое мастерство на поле боя окончательно отошло на второй план по сравнению с промышленностью и производственным потенциалом. Во время Второй мировой войны немецкие солдаты сражались лучше своих американских или советских противников. Однако Соединённые Штаты просто превзошли Германию по объёмам производства. СССР добился того же: Красная армия одержала победу, поскольку СССР произвёл больше танков, артиллерийских орудий и самолётов, чем нацистская Германия.

После окончания Второй мировой войны соперничество между обществами ещё больше сместилось из военной сферы в экономическую и идеологическую.

Феминизация. И здесь ситуация сложнее, чем её описывает Стивен Пинкер. Я согласен с тем, что «процесс, в котором культуры со всё большим уважением начинают относиться к интересам и ценностям женщин», сыграл важную роль в снижении уровня насилия. Однако я рассматриваю это как часть более широкой тенденции к росту равенства, возникшей после моральной революции осевого времени. Любые формы неравенства способствуют росту насилия. Обожествляемые правители требуют человеческих жертвоприношений, рабовладельцы могут безнаказанно убивать и пытать рабов, а у дворян, убивших крестьян, больше шансов избежать судебного преследования, чем у крестьян, давших отпор. Когда подобные формы дискриминации ослабевали, это напрямую сказывалось на уровне насилия. Рост равенства между мужчинами и женщинами лишил мужчин права бить или даже убивать своих жён и дочерей.

Впрочем, не менее важно и то, как неравенство препятствует сотрудничеству. Неравенство между дворянами и крестьянами снижает готовность 99% населения сотрудничать с 1%. Неравенство между мужчинами и женщинами снижает готовность того пола, который находится в менее выгодном положении, сотрудничать с другой, примерно такой же по численности группой.

Космополитизм. Сам Пинкер использует более удачное название для этого фактора: «расширение круга сочувствия». Но, опять же, он сужает предмет рассмотрения, ограничиваясь лишь упоминанием гуманитарной революции XVIII века. На самом деле расширение круга сочувствия шло рука об руку с расширением масштабов сотрудничества; более того, этот фактор играл важную роль на протяжении всей эволюционной истории нашего вида.

У наших далёких предков, чьё сотрудничество строилось исключительно на личном взаимодействии, круг тех, к кому они испытывали чувство сопричастности, ограничивался родственниками и друзьями. Любой незнакомец воспринимался как потенциальный враг. Важным эволюционным прорывом стала способность обозначать группы, объединённые сотрудничеством, с помощью символических маркеров: языка и диалекта, стиля одежды и украшений (включая татуировки), а также особенностей поведения — например, участия в коллективных ритуалах. Такие группы, ообъединённые символическими признаками — племена и нации, — позволили расширить масштабы сотрудничества, выйдя за пределы круга лично знакомых людей. Разумеется, обратной стороной усиления сотрудничества внутри племени или нации стало обострение конфликтов с другими племенами и нациями.

Следующей важной вехой стало возникновение религий «осевого времени», поощрявших сотрудничество в полиэтнических обществах, объединённых единой верой. И здесь вновь возникла обратная сторона: участились «священные войны» — крестовые походы и джихады, — то есть конфликты между полиэтническими и многонациональными сообществами, сплочёнными на религиозной почве. Однако, если присмотреться, такой компромисс оказывается более выгодным, чем кажется на первый взгляд.

Хотя национализм и религия действительно принесли людям немало страданий, не стоит забывать и об их положительной роли. Эти идеологии служат своего рода «строительными блоками», которые эволюция использует для формирования масштабных обществ. И хотя по мере укрупнения обществ войны становятся более масштабными, относительный уровень насилия снижается.

«Эскалатор разума». Пятая и последняя причина снижения уровня насилия — самое слабое звено в аргументации Пинкера. Пинкер утверждает, что «убийства на почве суеверий, такие как человеческие жертвоприношения… исчезли под давлением более интеллектуально развитого населения». Однако хронология здесь совершенно неверна. Убийства на почве суеверий исчезли задолго до того, как появилось интеллектуально развитое население, способное подвергнуть их критическому осмыслению. На самом деле человеческие жертвоприношения исчезли по мере того, как ранние централизованные общества перерастали в более крупные и зрелые государства. Движущей силой этих перемен был не разум, а религия — новые религии, возникшие в эпоху «осевого времени».

В Европе человеческие жертвоприношения дольше всего сохранялись в Скандинавии. Благодаря средневековому хронисту Адаму Бременскому нам известно о жертвоприношениях, совершавшихся в Старой Уппсале в эпоху викингов. Подобные языческие обычаи были окончательно искоренены христианством — задолго до наступления эпохи Разума. Нельзя утверждать, что эти перемены сопровождались ростом интеллектуального уровня: христианизация Скандинавии проходила в период с VIII по XII век — в период упадка разума, известный как «Тёмные века».

Если мы хотим убедиться в том, что уровень насилия действительно снижается, нам необходимо понять причины этого снижения.

***

Вернёмся к вопросу об изменении характера конкуренции между обществами. Даже в прошлом «разрушительное созидание» могло принимать иные формы, помимо войны. Распространение мировых религий не всегда происходило путём насильственного обращения побеждённых победителями (хотя, безусловно, подобные случаи были весьма часты). Буддизм распространился в Юго-Восточной Азии без войн и завоеваний. Раннесредневековая империя Киевская Русь приняла христианство в 988 году, поскольку языческие верования прежнего образца просто не справлялись с задачей сплочения разнородных народов, населявших огромные территории под властью киевских князей.

Современный мир не свободен от войн. Однако ненасильственные формы «созидательного разрушения» стали играть более важную роль, чем насильственные. Как уже отмечалось, конкуренция, основанная на накоплении богатства, приобрела особое значение за последние 500 лет. Ещё одним аспектом культурной эволюции является непрерывная борьба идей относительно того, как должно быть устроено общество. Эти идеи служат «пищей» для культурной эволюции, поскольку постоянно конкурируют друг с другом.

Рассмотрим моногамию. С момента зарождения земледелия и вплоть до недавнего времени нормой в большинстве человеческих обществ была полигамия. По данным стэнфордского историка Вальтера Шайделя, прямой запрет на полигамные браки впервые появился у греков и римлян в эпоху античности. Моногамия стала частью христианства под влиянием греко-римской культуры (для сравнения: иудеи запретили полигамию гораздо позже — лишь в 1000 году н. э.).

Вплоть до 1900 года христианство служило средством распространения моногамии по всему миру. Однако в XX веке эта практика стремительно распространилась за пределы исторически христианских западных обществ: в 1935 году — в Таиланд, в 1953 — в Китай, в 1955 — в Индию, а в 1963 — в Непал. И хотя Коран разрешает иметь до 4 жён, многожёнство было официально запрещено в таких исламских странах, как Турция (1926) и Тунис (1956). Основным механизмом распространения этой практики в незападных странах стала «культурная трансмиссия на основе престижа».

Иными словами, европейские общества были настолько успешны, что другие страны начали массово перенимать их культурные особенности. Например, после революции Мэйдзи 1868 года Япония переняла западные методы организации экономики, подходы к образованию и стиль одежды, а также западные представления о браке, запретив многожёнство в 1880 году.

Вряд ли копирование западной одежды XIX века сыграло важную роль в превращении Японии в великую державу. Костюмы-тройки плохо подходят для жаркого и влажного климата Японии. А вот моногамия, напротив, оказалась весьма удачным решением. Недавние исследования Джозефа Хенрича, Роберта Бойда и Питера Ричерсона показывают, что моногамные общества неизменно выигрывают конкуренцию у полигамных. Когда одни мужчины берут в жёны нескольких женщин, другим не достаётся ни одной. Моногамия снижает конкуренцию за брачных партнёров и способствует равенству среди мужчин. Она также уменьшает гендерное неравенство. В моногамных обществах снижается уровень преступности, включая изнасилования, убийства, нападения, грабежи и мошенничество. Вместо того чтобы искать дополнительных жён, мужчины вкладывают в своих детей. Моногамия способствует росту сбережений и экономической продуктивности.

Стоит ещё раз повторить: усиление конкуренции внутри группы, как правило, ухудшает результаты её деятельности. Согласно логике идеологов индивидуализма, таких как Айн Рэнд и Джефф Скиллинг, полигиния должна побуждать мужчин прилагать больше усилий, чтобы разбогатеть и позволить себе жену, а затем — стать ещё богаче, чтобы позволить себе нескольких жён. Если бы это было так, то страны с полигинией и трудолюбивым мужским населением демонстрировали бы более высокие темпы экономического роста, чем страны с моногамией.

Однако на деле всё обстоит иначе. Достаточно сравнить Ботсвану, где полигамия запрещена, с Буркина-Фасо, где более половины замужних женщин состоят в полигинных браках: ВВП Ботсваны на душу населения в 10 раз превышает аналогичный показатель Буркина-Фасо.

***

Способность современных крупных обществ создавать жизнеспособные государства и обеспечивать эффективную экономику сильно разнится от страны к стране. Если расположить все страны на шкале, отражающей качество жизни рядовых граждан, то на одном полюсе окажутся такие государства, как Дания и Франция, с развитой экономикой, низким уровнем неравенства, высокой политической стабильностью и низкой преступностью. На другом — несостоявшиеся государства, вроде Афганистана и Гаити.

Почему некоторым государствам не удаётся удовлетворить базовые потребности населения? Почему экономика приходит в упадок или перестаёт расти? Учёные-обществоведы бесконечно спорят об этом, но до сих пор не пришли к единому мнению. Проблема в том, что в поисках объяснений большинство экономистов и других исследователей общества сосредотачиваются на текущих условиях или недавнем прошлом. Однако современные общества не возникли внезапно — 10, 30 или даже 100 лет назад. Они постепенно развивались из более ранних сообществ на протяжении многих тысячелетий.

В этой книге мы проследили путь человеческих обществ от аграрной революции до «осевого времени». Как мы видели, переход к земледелию не сразу приводит к возникновению сложных обществ: обычно требуются тысячи лет культурной эволюции, чтобы они сформировались. Сегодня темпы культурной эволюции выше, но исследования показывают, что экономическое развитие и политическая стабильность современной страны зависят от культурных нововведений и политических решений, принятых десятилетия и даже столетия назад.

Если мы хотим улучшить жизнь людей во всём мире, нам нужно научиться восстанавливать несостоявшиеся государства и оживлять рухнувшие экономики. Ключ к этому — сотрудничество. Там, где миллионы не знакомых друг с другом людей сотрудничают, мы видим сильные государства и процветающую экономику. Там, где сотрудничество не складывается, терпят крах и государства, и экономики.

©Peter Turchin

Оригинал можно почитать тут.