Насыпьте землю в мой гроб

Ирка Солза
15:54, 26 июля 2017🔥
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

В конце июня в пространстве «Артель» открылась выставка с говорящим названием «Трудно». Еë куратор Константин Скотников предложил поговорить о труде художника и трудностях, с которыми он сталкивается: «пошутить по поводу отчуждëнного труда и себя в нëм» и прийти в итоге к «искреннему пониманию своего отношения к труду и трудностям». Таким образом, кураторское заявление сразу задало два аспекта грядущей экспозиции: трудности — как препятствий, преодолимых и непреодолимых, институциональных и повседневных, внутренних сомнений, фрустрации и пр., и труда — как основы художественного производства, отличающей производство от романтического творения.


«Колыбель», Ирка Солза

«Колыбель», Ирка Солза

Кроме этого, незадолго до открытия Константин Скотников, уже много лет занимающийся кураторской деятельностью в нашем городе, заявил о том, что эта выставка будет последней, а далее он устранится от организации художественного процесса в Новосибирске. В число его устремлений входило, по его словам, «осуществить творческий прорыв в искусстве, накатить новую сибирскую волну» на базе предложенной старшим поколением «идеологии сибирского иронического концептуализма». Была создана лаборатория современного искусства НЕ[О]АКАДЕМИЯ, которая мыслилась еë основателем как «аспирантура» для художников и которая, однако, за два года своего существования не сумела предложить какой-либо внятно артикулированной программы. В итоге никакого прорыва не произошло, новое поколение оказалось не способно (или не захотело) перенимать знамя «новой сибирской волны» (давайте вспомним неуклюжую попытку искусственно организовать подобную общность в рамках постоянно мутирующего проекта «Новые Сибирские художники против авангарда»), и теперь мы видим, что «живое и действенное современное искусство угасает». В этом эмоциональном высказывании было два примечательных момента, на которых я хотела бы остановиться. Первое — это замечание об адептах современного искусства, которые «надеются обрести иную (якобы более адекватную и эффективную) идеологическую подпорку», нежели предлагаемый им «сибирский иронический концептуализм». Второй примечательный момент заключается в обвинении молодëжи в «неопределëнности» (нежелании открыто заявлять о себе как о коллективном художественном субъекте, как о носителе некой «идеологии»?): «Молодëжь так фундаментально прониклась пубертатной идеологемой „ты мне — не указ“, что обрекла себя на свободное утопание в своей неопределëнности! Неопределëнность в отношении к искусству — их „знамя боевое“! Что, как, зачем и почему — вообще никто сказать не может или так не может, что хитренько делает вид, что не хочет!» Мы видим как со стороны куратора, так и со стороны зрителей требование понятности или хотя бы большей определëнности, обращëнное к художникам: кто вы? Что вы хотите нам сказать? Какое искусство вы производите? Где ваш манифест, в конце концов? Нет ни технической\технологической, ни тематической, ни интонационной общности. Искусство мыслится как коммуникация, и коль скоро вы обращаетесь к зрителю, то обозначьте свои интенции, говорят нам. Считывать иронию и усмехаться над несложными шутками публика уже научилась, но то, что происходит на художественной сцене Новосибирска сейчас, несëт нечто новое, совершенно отличное от того, что можно было бы объединить под какой-то заранее заготовленной вывеской.

Курировать эту пëструю, не поддающуюся охвату толпу оказалось действительно сложно, и всë время от начала подготовки выставки до еë открытия (и даже после) раздавались шутки на тему того, как «трудно собрать работы», «трудно узнать о времени монтажа», трудно с первого раза составить верный список участников и не переврать названия их работ. Постепенно стало казаться, что тема трудностей начала превалировать над темой труда, которая была представлена на выставке лишь в метафорических, отстранëнных образах (например, работа «Облако-молот» Олега Ахновского и изображения не-Верлена, несущего бревно, Константина Скотникова). О трудностях я и хотела бы поговорить. Мой рассказ возникнет где-то на стыке институциональных препятствий и концептуальной непроницаемости искусства.



Любовь Саутина, «Кубики»

Любовь Саутина, «Кубики»

Олег Ахновский, «Облако-молот»

Олег Ахновский, «Облако-молот»

Общий вид экспозиции

Общий вид экспозиции









Ирка Солза, «Обувь для хождения по сияющим тропам»

Ирка Солза, «Обувь для хождения по сияющим тропам»

По центру работа Филлипа Крикунова «Что ты будешь делать, когда станешь художником»

По центру работа Филлипа Крикунова «Что ты будешь делать, когда станешь художником»

Кадр из видео-работы Константина Скотникова и Антона Мухаметчина

Кадр из видео-работы Константина Скотникова и Антона Мухаметчина










На этой выставке были экспонированы две моих работы, одна из них — под названием «Колыбель» — представляет собой небольшой гроб с прорезями в дне. Гроб подвешивается к потолку где-нибудь на проходе, в узком и неудобном месте, а внутрь него насыпается земля, которая постепенно просачивается сквозь отверстия на дне, в том числе и под воздействием посетителей выставки: от случайных столкновений с их телами. Когда вся земля просыплется, станет видно, что прорези на дне вырезаны в виде слова. Впервые этот объект был представлен на презентации поэтического сборника «Смерти никакой нет» и имеет прямое отношение и к этому сборнику, и к гибели поэта Виктора Iванiва. Однако в день вернисажа выставки «Трудно» земля в гроб насыпана не была, и он безвольно висел с красным оголëнным дном.

Как выяснилось в дальнейшем, причиной этому послужил запрет, а не забывчивость: бухгалтер и замдиректора молодëжного центра, которому и принадлежит «Артель», не позволили насыпать в гроб землю, сославшись на то, что будет грязь. Кроме того, с выставки была снята работа-лозунг, выполненная самим Скотниковым: надпись «Искусство — это и мастурбация, и провокация» посчитали неприемлемой для этого пространства. Пикантность ситуации заключалась в том, что институциональной цензуре подверглась не только работа простого участника выставки, но и произведение самого куратора этой выставки. Однако куратор солидаризировался с запретительным жестом. И в этот момент возникла вторая, не менее интересная линия: позиция куратора заключалась в том, что «на выставке полно других, более достойных работ». «Колыбель» же не обладает достаточной художественной ценностью, эту работу стоило бы переделать, дополнить, углубить, как-то изменить, чтобы в ней появился смысл. Художественную ценность Константин Арнольдович определил как «возможность произведения вызвать в душе зрителя живой отклик сопереживания». Отстаивать же перед лицом институционального давления следует лишь те работы, которые этому определению соответствуют.

Работа Константина Скотникова, которая заменила лозунг «Искусство — это и мастурбация, и провокация».

Работа Константина Скотникова, которая заменила лозунг «Искусство — это и мастурбация, и провокация».

Вопрос о художественной ценности произведения вообще подозрительно часто возникает именно в тех моментах, когда необходимо оправдать какой-либо запрет: мы отлично помним эти разговоры в «деле Тангейзера», когда дискуссия о том, позволительно ли Церкви вмешиваться в область искусства, смещалась к рассуждениями о том, насколько плох был спектакль. В моей практике также был случай, когда вслед за конфликтом, вызванным наличием в работе мата, следовало обвинение работы в отсутствии эстетической ценности. Тем не менее случай на выставке «Трудно» завершился хэппи-эндом. Благодаря тому, что художники Алексей Грищенко, Пëтр Жеребцов и Ангелина Бурлюк (трое из пятнадцати участников выставки) оказались готовы снять свои работы, если в гроб не будет насыпана земля и не будет разрешена работа «Искусство — это и мастурбация, и провокация», администрация (не без дипломатических усилий со стороны художницы Маяны Насыбулловой) пошла навстречу. По крайней мере четверо художников утвердиительно ответили на вопрос о том, следует ли отстаивать право на экспонирование произведений, имеющих сомнительную художественную ценность или не имеющих еë вовсе.

Обвинение в отсутствии художественной ценности, переплетающееся с обвинением в отсутствии смысла (работа может быть безыскусно сделана, но с помощью своего мощного смысла она всë же будет способна выкрасть из человеческих душ столь необходимый искусству отклик), отсылает нас обратно к «неопределëнности», которой якобы заражена «молодëжь». «Как трудно понять, что же вы хотите всем этим сказать!» — в этой фразе синтезирована целая концепция искусства как передатчика некоего смысла. Это прежде всего символическое искусство, построенное на метафорах, сравнениях и аналогиях. Это символическое произведение, которое «с одной стороны, должно представлять само себя с присущим ему своеобразием, но, с другой стороны, должно выявлять не только этот единичный объект, но и в дальнейшем всеобщий смысл; последний должен быть приведëн в связь с этим предметом и познан в нëм, так что эти образы предстают нам как задачи, требующие, чтобы мы угадали вложенный в них внутренний смысл» (Гегель, Лекции по эстетике, том 1, с. 365, Спб, «Наука», 2007). И действительно, если воспринимать «Колыбель» как метафору, то максимумом смысла, который из неë можно извлечь, будет фраза: «Смерть, как и жизнь, — это что-то тупое и бессмысленное».

Image

Чтобы проиллюстрировать то, как могут работать эти простые машины (а «Колыбель» относится к проекту «Каталог простых машин»), которые не выражают, а производят смыслы, отношения, ситуации, действия, захватывая людей в качестве своих деталей, перенесëмся в пространство другой недавней выставки. Выставка ___на_поверхности____ прошла на балконе культурного центра «Иниго» при католическом соборе, и до еë открытия мне и моим коллегам по проекту также задавали подобные вопросы: какой в этом смысл? Что вы хотите этим сказать? Ответы мы давали уклончивые и неопределëнные. Среди прочих объектов был и такой: голова, составленная из двух половинок (одна — зарешëченная, а вторая покрыта хлебом), соединëнная «шеей» с распределительным кубом. В «шее» расположены четыре трубки, каждая из которых ведëт к одному из пронумерованных выдвижных ящичков. Рядом стоит небольшая чашка, наполненная фасолью. Объект называется «Glas революции», и инструкция к нему гласит, что необходимо брать фасолину из чашки, кидать еë в «голову» через просветы в решëтке, прислушиваться, а затем пытаться угадать, в каком из ящичков оказалась фасолина. И так до бесконечности. На выставке многие говорили, что объект работает не так, как надо: фасолины слишком мелкие, не всегда попадают в трубки, а иногда и вовсе оказывается, что фасолина исчезает где-то в недрах машины, а ящички остаются пусты.

В какой-то момент ко мне подошëл отец Янез и радостно воскликнул: «Я понял, понял! Вот что значит революция! Не нужно следовать никаким инструкциям! Революция — это когда нас много!» С этими словами он взял пригоршню фасоли и ссыпал еë в голову машины. Раздался мощный, похожий на летний ливень, гул в «шее» машины, фасоль разлеталась во все стороны, а все ящички оказались полностью заполнены «народными массами». Можно ли сказать, что именно этот смысл был заложен в этой работе, что его следовало угадать? Нет, для меня это стало таким же открытием, как и для отца Янеза. Художник в своих отношениях с машиной уравнен в правах со зрителем, возможно, что он знает чуть больше (например, что glas, слышимое русскому уху и как «глас», и как «глаз», переводится с французского как «похоронный звон»), но машина производит нечто помимо его воли. Можно ли вообще передать смысл? Или его можно лишь пережить, произведя его самостоятельно, подключившись к некой машине как изначальному импульсу?

Image
Выставка ___на_поверхности____________.

Выставка ___на_поверхности____________.

Так или иначе, «Колыбель» тоже оказалась способна подключать к себе людей. После еë первого экспонирования на презентации сборника «Смерти никакой нет» незнакомая девушка подобрала маленький жалкий росток, который каким-то образом оказался в куче ссыпавшейся из гроба земли, и сказала мне, что унесëт его домой, чтобы посадить в цветочный горшок и вырастить. На выставке «Трудно» гроб неожиданно стал лакмусовой бумажкой, проявившей границы свободы художников в конкретном пространстве. Он, как мне кажется, заставил «хозяев» этого помещения невольно проговорить свои представления об искусстве: «Не надо нам тут грязи». Стерильность и дизайнерский лоск этого подвала, в котором мы до его ремонта проводили выставку буквально в развалинах и на фоне прорванной канализации, соединились с репрессивным желанием изъять из искусства всë, что может отвлечь посетителей от расслабленного и удобного времяпрепровождения.

Возможно, такое искусство слишком слабое и не способно увлечь каждого и родить в сердцах какой-то отклик, возможно, оно малоэффективно и редко срабатывает, а труд, вложенный в такие машины, — лишь пустая трата времени жизни. Однако, если смысл невозможно передать, а можно лишь создать, мы все (и т. н. «художники», и т. н. «зрители», разделение это более неуместно) оказываемся вынуждены начать производить. Каждый, кто желает быть как-то приобщëнным смыслу, вынужден трудиться и производить, участвовать и противостоять, и, наверное, именно об этом нужно говорить в разговоре о труде и выставке «Трудно».

Подпишитесь на нашу страницу в VK, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе событий, которые мы проводим.
Добавить в закладки

Автор

File