i. барашек залива

"Я хочу путешествовать с тобой!" — так ты мне провопил, и мы пошли.

/Талосса — Фунафути/

Из спальни маленькой как песок мы крались на Восток. Звёздное небо нашей спальни! Я обваливала твоё тело и душу как пиццу, да ты валяешься до обеда, пока я мою волосы, мою морковь, под Love или вовсе Sun Ra пеку тебе омурайсу, но я не рабыня, а рыцарь, я и училка и ученик. Ты барахтаешься до обеда как лосось между лопатками, ты на раскопках храма своего сна, летишь со слоя в слой, пока от пыли не останется и следа. Я в бабочкобархатном зелёном халате глажу твои сонные запястья, как прилежно ты творишь чудеса ими во сне. Конькобежство твоих кистей во сне — ты же солнышковеешь до обеда!

Кетчупом выводя твоё любимое слово, смотрю на позвякивание твоих ушей. Какие лоснящиеся по-рыбьи! Ты знаешь, как я люблю нашу спальню, полную звездочётства и прохладных утр, нашу немощь и поцелуи, но нам пора в путь как можно дальше. Наше время давно истекло, а их только началось. Они животные другого спектра, цвета нездешнего — воздушного бессмертного оленьего и мчащегося вдаль собак дразня!

Я приказываю и тебе и мне: будь как Будь, не будь как все. Я умоляю нас опомниться, очнуться, вынуть чумазые головы из горячего рта этого торта. В тортах копошатся все! Ты только смотри: мы возьмемся за руки и побежим будить мир. Собака за собакой. Ты главное не дрейфь. Мы с тобой и мы — друг друга.

Я буду путешествовать с тобой!

***

Я завидев глаз заиндевел

Но сама я какая-то плотяная и не манкая

Я хочу любить так, чтобы улыбаться как можно чаще, остальное абсолютно не важно

Ведь так?

Это ж скандалы мозга!

Море расписывает круг

Солнце неистовством обнажено

Линия горизонта — сорняк (волна-руина)

И сама коряги заносит

Акул, пену (от лошадей)

Визги беспорядка

Мысы маячат мадонн

Рыбы вертят птиц

(полоть поселение сна)

У диких уток мигрень

Корабль из света вплывает ущелья

Древнющий слоноскрёб степь растворяет

Зелёной оплеухой

Лазурь посмертно в чашечку

Мать-жемчужинка башен и солнц и звёзд-дайверов из волны

Куда я хожу?

Все справа — ангелы мне

Слева созвездия подагры (хрусты кружков)

И лебеди лебедят

И песчинки песчинкают

И горы горят

А облака — бикини Бога

Ореолообразование телика кухни

Зажги мне руки!

Мы лепим своих тлей огненными руками

Когда прикасание взрывает возникает же неотразимость

О

Президент-девственник как второе пришествие Христа

***

Представь себе озеро, полное птиц, и мальчика, бегающего за птицами, как он словно кегли расшвыривает их в воздух, а те падают обратно, не задевая поверхности воды.

"Ну что ты, папа, это всего лишь первый удар в самом начале раунда!"

Тебя уже плющит, ты скат. Стоит подающему засидеться, и даже мастер своего дела может промахнуться.

"Но ведь нечестно выдавать всю разгадку за один намёк!"

А по головке гладят одни лишь черти.

Мы сошли на Фунафути в спелогрозной ночи, нас встретил мальчик, король видимо этого мангрового дерева, оба блестят под грозой как карамель, мальчик машет ушами, но с дерева ни за что. Ты уже орёшь на меня: "Я сюда пришёл не мороженое лизать!" — и мы идём по единственной в Фунафути дороге мимо всё следующих мальчиков-королей, что вовсю крутят свою зашибенную луногриву, гимнастируя на острие своих сабель с высоток своих мангровых деревьев и по струнке хихикая на рассвет. Колоннады сверкающих мотыльками мальчиков-королей!

Дети бросают кладбищенские камни в Тихий океан. Скажи мне, ты будешь меня кусать?

"Ты слишком забегаешь вперёд!"

Я хочу оговориться сразу: я тебя люблю — а потому подумай хорошенько, куда нам забегать? Смотри, опрокинутые деревьевые короли дальше по дороге танцуют камнями…

"А потом?"

Кажется тюрьма без заборов, без стен. Переспелые мужчины в раскрытых нараспашку клетках играют в свинью или маджонг. Штраф: дальше играть, надзиратели и заключённые сменяются как солнца лунами.

"Они же родственники!"

Никто не родственник мне…

"Даже я?"

Ты особенный, запомни: ты — не два — а мы тем более.

За тюремной доской в маджонг размером с касатку розабаль [роза с санскрита погребение, а бал место, так например называется гробница сбежавшего с креста христа где-то в пригороде Кашмира] с верандой, на ней мэр дирижируя своей гнусной сосиской приказывает лютым бабам в бальных пачках репетировать ритуальные тувалусские танцы, придуманные то ли ускорить, то ли отменить конец света, наверное точнее призвать, чтобы наверняка чудом выжить. Людям так нужен праздник, а празднику необходима сперва смерть.

"Нет, подожди, каким ещё людям? Никаких людей нет и быть не может. Есть ты, есть я. Да и то…"

Людей никто ни разу ещё не видел, это как лес, издалека кажется, что он есть, но, ближе подходишь, и лес растворяется, создаются глазу деревья, и двух одинаковых не найти. Люди — зарытая собака, у любых "них" души быть не может, поэтому без души заведомо погребённые некие все могут разве что заново исполнить на себе смерть в разном её проявлении, например праздника. Ты же смотри дальше, эта страна как лодочка хачапури, продетая на одно шоссе, на каймах мангровые заросли с малявками-королями, дальше кладбище салочек и камней, танцующих по воде, еще дальше тюрьма ближайших родственников и ставок на каторгу, потом мэр, репетирующий с дамами конец света, а на месте желтка взлётная полоса. Самолёта два на неделе и целыми днями тут собирается вся страна сыграть в рэгби.

"Рэгби разве не для дворников и дворняг?"

Страна — двор с наваленной кучей дворов, каждый в ней и дворник своего захолустья и дворняга без права на смерть. Рэгби поэтому лучшая игра, выносит залпом любые мозги, без мозгов легче потом подметаться. Хотя тут со страной согласна, мозги это чушь, да вот только заместо них мозгов страны мне не надо, мне мечтается о безмозглости полной, что тогда будет. Ты знаешь? Я нет.

"Я предполагаю без мозгов лететь ты будешь всё выше. Скажем в самолёте представь, что сначала ты, вынув клапан/предохранитель мозгов, вдруг начала полниться, сначала заполнила соседа, потом свой класс, потом и крылья и моторы и капитанов и стюардесс, затем ближайшие облака, ближайшие пастбища с овцами, а вот уже и электростанцию вдалеке, а вот уже и канал и устья и океаны и каждый как по лесенке слой атмосферы, потом уже и планетка твоя покажется надутым шаром мозгов, от такого представление шарик лопнет и полетит ещё дальше взрывать туманности одну за другой. Таков полёт безмозглой!"

Я хочу! Чего же ты раньше мне не сказал, выходит сначала сыграем в рэгби на взлётной полосе, вынесем себе мозги, а затем… окунёмся в путь.

"Стать окунем и окунуться — всё так."

Так чего же мы ждём, скажи, я твоя? Нет, не говори, это я так. Мне хочется иногда распознать твоё крылышко, но слова выходят не те. Ты же знаешь? Я в детстве хорошо помнила свои пальцы, а сейчас разучилась их рассматривать. Поэтому вот прямо сейчас и буду на них смотреть как в тебя.

"Типа я и есть они…"

Не глупи. Ведь это я с тобой неразрывна.

ii. акула-ангел

/Овечьи острова — Сёрвоавур/

Из этой пустоты проросли цветы. Бриллиантовые чашечки люпинов, и лишь затем поверх стеклянные маски слов. Мы с тобой целуемся в мире грёз, а в мире грёз могут жить лишь актёры. Ты греешь мне руки обгоревшей корочкой бука, ты упаковываешь пальцами по моей щеке стеклянный шарик рамунэ, смотришься в мои призматические поры как канарейка, которую переставили к зеркалу и теперь она примадонной рассвета поправляет свой хохолок словно режет сыну в бэнто бекон, довольная недоумением того совершенства, в котором знать — уже детский сад. Перекатил шарик со щеки мне в глаз? Рассмотри пергамент моей листвы, Ао, в яблоке чаща, там зайцы зимы прыгают за зайчиками лета, это лопанье всех десяти струн почти одновременно, но в перемотке, да, если мой глаз шарик рамунэ, то твой отныне клубок, пущенный обрыву вспять, ему предстоит замотаться в прошлое. Самое дно точно также ревёт, но мы замечаем лишь облака.

На Воаре сегодня кажется помол чёрных дельфинов… Сотни гончих-мужчин, завладевших за газировку судами, прут на кровавую мглу затмения, не пальцы, а бородавки из пороха гарпунами буднично будто зубными щётками цапают за лопающиеся щёки гринд, моторы, что роют утёсы как королевские бигли, застрявшие сотней в лисьей норе, дельфины как скат, угодивший в стадо тунца, уже на подъёме бьющееся о корму, вибрируют и пищат, рассыпая туман из внутренностей до самого горизонта. Потомки гребцов цитрусовые от возбуждения, словно зацелованные тайком напомаженной мелюзгой, рядами-треугольниками удерживают сети, орут, хотят ещё и ещё мяса-льда. Дельфинов перережут в бочки и будут тискать до Гваделупы как котят. Скажи мне, Ао, красиво…

"Не так красиво как ты… Разве что ровно также. Пока была резня, схлестнувшиеся языки пламени племён, я всё же лишь воспользовался возможностью посмотреть на тебя…"

Я тоже, если честно, видела лишь в отражении твоих глаз, но почему так замечая отражённое я даже не заметила, что смотрю друг в друга?

"В не произошло, пока было лишь расстояние между, попытка его покрыть, но лишь отскочили обратно."

Тогда смотри ещё дальше! Дождь на январской льдине, китайские дети забрались в обломки минивэна с огромной картонной коробкой, полной пеперони. О чём они шушукаются, почти не глядя в айфон? Послушай, мне кажется, или у них не языки стукачей и они называют камни?

"Скорее нанизывают камни как жеребят на костры…"

Но посмотри на колени, сотканные из комариных укусов. В снежную бурю в минивэне после пеперони можно только жарить снег и шпарить в нём ноги, а когда достаёшь, то до самых колен словно в носочках из пепла. Когда телефонные книги и коробки из-под пиццы истопятся, завоют ли китаёзы девственницами-волками?

"В тебя заронили луч-четырёхлистник, на своём облупившемся кавасаки зарисовывать воронёность лавовых полей, так ты хотела, тогда не путай бабочек со снегом!"

У меня судьба больше не в горошек, ты прав. Знаешь, когда пытаешься хоть чему-то соответствовать, выходит сплошная помеха, ну вот хотя бы этому шуму внутри, не издающему ни звука. Там как бы такая полка размером с небоскрёб и с гнёздами в отсеках и во мне этот постоянный грохот птиц с полки на полку, из гнёзд повыше в поменьше, надо в полёте успеть вылупиться из яйца, иначе омлет, потом ещё попасть в свободно уютненькое гнездо, умудриться поспать, как-то жрать, учиться летать, пока на тебя саму не упал недоносок. Но самое интересное это остановить спаривание всех этих полок-птиц, пусть заткнуться, дадут хоть секунду пролететь сквозь тучу в тишине и мимолётности, ты как бы вечно подучиваешься летать, спасаясь от гама потомков, хочу слезть с этой иглы, ну я как ангелы буквально на ней и от всякой разбитой птицы колюче. Даже кошки уже присели как уточки. У эволюции те, кто охотились, получают по мордасам на следующем уровне, то есть утка это следующая стадия кошки, а не наоборот. Поэтому кристалл венчик творения, в начале начал звёзды были всего лишь дельфинами, затем кенгуру и наконец лаванда.

"Ты снова лопочешь как откушенная белка…"

Подожди, дай расскажу… Мы прожили тут полгода. За горным туннелем город без названия, местные зовут его Фосс, потому что здесь обитель израненного водопада. Мы каждое утро шли ложиться у устьев его ран, от лавы сорокалетней давности ещё можно помлеть, мы купали друг друга, шли за лошадьми, слова между нами были легки, почти незначительны, но как раз за поворотом ускользающего знака что-то порой сверкало. Мы сто лет возлюбленные и только сейчас начали становиться друзьями, когда слова начали подходить к концу, когда без них купались рядом, шли по остывшей лаве и молча ласкали лошадей, когда не обронив и взгляда одновременно открывали форточки, ты на запад, я на восток, вот тогда воздух начал снова влетать ароматом то свежести, то угасающего цветка, что одинаково великолепны. Слова только смущали его. Мы начали натыкаться в познании друг друга на некий предел, перейти который по силам только совершенному невежеству, касаясь то тебя, то себя, оставалась поросль, но стоило уйти в отлив и сгустки слов наконец оттаяли, поцелуи не бывают прямые, мы огорошили друг друга безответностью той безмятежности, в которой распускается солнечный луч, словно на бельевой верёвке выпрямился он и начал катиться от моего окна к твоему, этот тёплый сияющий плод не издаёт ни звука, что и позволяет ему так сладко катиться, это только падают, вопя, летают же в тишине.

Ао, под маской что?

"Пока что волна, но разве это надолго?"

iii. число-лилия

/Друк-Юл — Лая/

Самое красивое ожидание на рассвете… вдоль лесов из дуба, ореха и сала кровоточили мы в зарю, начали с Паро — города свиданий и сладостей — всю ночь гуляли, и оказалось, что там не бывает машин, шли по центрам дорог, предметы так остывали после дождя, кормили мокрых и ласковых кошек какими-то остатками сандвича, дошли до парка, который катился резко и долго ввысь, там жёлуди, искрящиеся гигантские нильгау, клёкот в болотах, всяческая тишина, гуляли как повелители времени во всей этой свежеросистой живности, трогали деревья, те, что постарше, целовали, слишком красивы старые деревья по ночам. Мы пошли выше через ещё нежнее сочащуюся прохладой зелень, у порога к вершине только аккордеонист в чёрном играл песню, напоминающую скулящую без хозяина собаку, а на самом пике овраг из соли, некогда озеро высохло, мы уселись в пустоту и молчали. Очертания предметов теряли равновесие, вот-вот разлетится на миллиарды метеоров рассвет, взрыв из темени наружу песка, держались мы за руки, или нам это было уже не нужно? Да, солнце как клюв косило наши глаза, раньше я думала, что другой это зеркало, что отражают твою свечу, ты можешь сколько угодно показывать пальцами фокусы, смеясь тому, как разные спелосорванные звери и птицы повинуясь твоим рукам пляшут на запылённых поверхностях существ вокруг, стоит же влюбиться и начинать сдувать пыльцу с поверхности возлюбленного, как тебе кажется, что светит он всё краше, но это лишь твоей же свече стало в чём глубже лучится. Вот отмоешь ты зеркало и попробуешь коснуться свечи в отражении, как тут же наткнёшься на обжигающую свечу другого, её без боли не схватить, да и то только задуешь лишний раз, а потом, убив, лапай конечно сколько угодно доведённую за десятилетия страсти до перламутровости мертвую поверхность, оставшуюся тебе в завещание, но опять же, лапать ты будешь только себя, касаться отражения от своего пламени. Так я думала, родившись в мире зеркал. Но зеркала ведь такая выдуманная штука. Ао, мне кажется или нет, но я уверена абсолютно, мы — вода, если каждый из нас сам по себе задует свечу, без жалоб и трепыханий, без страха и без времени, безо всякой длительности в башке дать свече помолчать, то тогда две поверхности озера посмотрятся наконец друг в друга без обжига, и, кто бы там у нас ни был, взаимно зайдёт в эти зеркала из воды. А что будет, если тени, созданные зеркалами, войдут в зеркала друг друга? Окажутся просто два зеркала напротив, две воды, а там уже и что-то одно, для которого не бывает второго. Ао, я всё ещё немного кусаю свою тень об тебя, ты наверное тоже, но мне кажется не за горами взрыв, мне кажется он где-то прямо сейчас внутри нас, затевает свою бурю и пляс. Ао, ты хочешь взорваться?

"Маки, я уже взорванный весь! Я уже прямо под нами, на язычках ветреницы и ломоноса, я уже прямо повыше, на прожилках лавра и магнолии, ты уже распустила меня во тьме…"

Мне нравится неразбериха и когда ты смотришь без зазрений совести на меня в упор, это как любовь с первого взгляда, только постоянно и всех во вся, стоит только зажмуриться от удовольствия. Мне нравится как рассветные облака выносят тебя и в смерть и в счастье одновременно, как падают раскаленные угли в застоявшуюся воду, да вообще бывает отлично не оторваться. От чего ты в последний раз не мог оторвать взгляда? А в первый раз, когда такое было, может помнишь? Я наверное смотрела в слизоточивую тьму, а видела откуда-то свет, сказала бы море, но это преувеличение, там лишь опадающие стебельки лука как от какой-то звезды.

"Не смею оторваться от зимы, когда ночь не затихает, за окном чистый блокнотный лист и хочется зарыться в саму теплоту, причем теплота эта не снаружи, а внутри, уже вовсю отыскивается в себе ее источник, давай пускать пар без причины и готовить что-нибудь с грибами!"

Ао, мы уже не маленькие, а большие как небо, у нас уже давно есть причина на всё. Ты всегда так торопишься оглянуться, давай научу тебя дышать одновременно всем, там весь секрет в слышанье, ты как бы вечно вырезаешь какой-то отдельный слух, нужный конкретно по делу извив, а нужно услышать вовсю. Ты же знаешь, что уже не в магазине, где нужно бегать глазами от одного ценника к другому, под нами давно осталась вся эта пучина, карать некого и незачем, попробуй расслышать этот мерный стук в собственном темноволосье, перебери бусины каждого гула каждого волоска, начни аккуратно и шагай всё ярче, а затем пусти гриву по ветру и вернись в отлив… гриву не только бед и обид, но и всякой надежды, меня не заслужить обещанием или призывом, потому что я с самого начала целиком твоя. Пока ты хочешь, выходит лишь ласковый обман, а ты никуда не иди, народы всегда выбирают то, что лежит дальше всего, в моём же лесу нет ни одной тропинки, они любви ни к чему. Никуда не ходи, нигде не оставайся. Будь.

"Маки, ты знаешь, я ведь с первого раза так и не оторвался, я иногда превращаюсь в ветер, что раскачивает деревья вокруг, иногда в гладкий камушек, не дающий воде приподняться, иногда в шелковистую прядь твоих усмешек, по утрам я озноб, что жаждет поцелуя от щётки или какао, меня тянет засунуть пасть в какой-нибудь муравейник, затем вылизать твои щёки, меня тянет вздохнуть так сильно, что подлетишь, а выдохнуть ещё легче, чтобы взвилась и ты. Бывает странная разминка из твоего шёпота к моему, как раз на локоть забежал муравей, пока читали одну книгу на двоих, взяв локоть повыше, я дал муравью переползти на твою шею, теперь по затылку он совершит вираж к твоим губам, если ты приоткроешь их, я погибну от вашего поцелуя, но оторваться всё ещё никак не смею…"

Ты как всегда головорез, оторвись от длительности прыжка от одного момента к другому, возьми ножницы и разорви эту нить, по которой так заботливо и деловито дрыгает муравей, он такой работяга и любитель похозяйничать, а ты это хозяйство оставь, оно только заводит в ловушку дележки и войны… перестань чертить на мне линии, ты всё время пальцем выписываешь на моём бедре какие-то сокровенности, узоры, ракушки, имена, это весело, но океан следующего мига смывает любую засечку и вот ты словно о чём-то жалеешь, будто что-то выпало из кармана, а нужно обронить из кармана случайно себя самого, правда сначала даже не заметишь, что произошло, поскорее усадишь с-пальчика снова в гнездо на груди, подошьёшь и закроешь на пуговицу, а ты не бойся, что он убежит и вырастет, точнее и жёстче — оставь игрушки — ты почему-то привык думать, что они и есть ты, заворачивая сызмальства в них свои души, то есть задурманил себя, что без них тебя не станет, а всё ровно наоборот, только без них и станешь ты прорастать до того самого неба, для которого я пока нужна, но эта самая нужность и есть последнее, что не разжимает. Только когда мы станем друг другу не нужны, только тогда…

"Постой, Маки, ты хочешь сказать…"

Я уже сказала… Мы прожили в этой Лае новые сорок лет, а самое интересное ещё даже не началось. Ао, ты такая незабудка. Нам нужно лететь только выше, мы для этого рождены, а каждый страх такая зараза, отныне не думай, не дли надрез, я тебе помогу, стоит только заткнуться. Ао, давай просто посидим!

"Маки… давай, это я умею."

iv. люрик (alle alle)

/Инэ — Аосима/

Я могу начать с любого слова… скажем, скажу "османтус" или "серау" и пустит свой ток река, это и будет самое устье дыма, которым соткана ветка, на ветке растём мы с тобой, но не только, например, там был мальчик, хотящий чизкейк, ещё там была вольная собака, смотрящая на волны, бывал и черничнобровый любовник и некое пугало, само переодевавшееся в маску то испуга, то стыда за испуг, там зависла, держась уже на одной лишь капле слюны, беспомощная неженка, а всегда рядом с ней сквернословящая нелюдимка, в листья одевшись кружат алмазы глаза или губ, на одной ветке глицинии бывает же столько смеха и почти столько же пряток. Ао, возьми меня за руку, она вся дрожит, запах османтуса проникает в дёсны, из меня просыпается поток, головокружительное многоточие…

"Маки, мы защищаем эту деревню от тайфуна вот уже 5 тысяч лет, но чего мы добились в покое? Страх всё также свербит, а каждое счастье отдаётся немощью, потому что тут же уплывает обратно в тревогу вот это вновь вылупившееся счастье растерять, мы ещё ни разу не дали ему подрасти. Мы наверное стали чище капель росы, нам уже даже не скучно, но скажи мне, что дальше?"

Ао, всё просто как эскимо, ведь дальше — больше никакого дальше! Ты всё финтуешь вокруг своих оберегов и чашек какао, ты, как и всякий воспитанный человек, продолжаешь кровожадно мечтать. О чём же? Даже испив все счастья мира до дна и обратившись божеством, ты продолжаешь представлять себе рай, то есть идёшь в обгон мгновенью. Ао, по твоей вине мы всё ещё лишь боги, придуманные людьми. Забудь о рае, о том, что тебе меня не хватает, стоит мне вечерком отойти за принесёнными рыбаками дарами или обратиться кои и год другой подрейфовать, забудь и о том, чего не познал, не дочитав до конца, хотя "забудь" не то слово, не хочу повторяться, но никаких "по" или "за" не надо, Будь, вонзайся стрелой во всё, что перед носом, нос он как кузов авто, когда за рулём, по твоим глазам я вижу, что ты пока пилот задремавшей звезды, шарахнешься неторопливо, чтобы не упасть, и на сегодня впечатлений достаточно. Где же вся твоя божественная жажда, Ао? Когда ты только чудом пронёсся сюда, я помню, как ты жаждал не пропустить мимо глаз и ушей ни одной чёрточки потянувшейся мускулатуры уходящей за край перспективы. А теперь ты словно опал или отгремел своё… Хотя твой звук ещё даже не начался.

"Как там в песне «течёт и нежен — нежен и течёт»… Ты как всегда чертовски права. Я хорошо помню ад убого сожалеющих, на ровном месте паникующих и кровожадно мечтающих. Оттуда мы увезли друг друга в чистилище веток-высоток повыше и всё, чему мы научились там — это сладко сопеть. Ты призвала меня дальше и я зачем-то смотрю вверх, вперед, да куда угодно, но только не туда, где я прямо сейчас. Я из кожи вон лезу из твоей неземной красоты подслушать, а что же такого более вкусненького, чем этот сладчайший сон, там меня ждёт, на что ты предлагаешь мне поменяться. Я всё ещё ставлю на скачки. Но рай умеет и обожает прийти только просто так, не беря ничего взамен, а все мои руки, да и глаза, забиты этими монетами, понатасканными со всех этих выдуманных уровней, у меня как бы ничего не осталось, что умело бы протянуться или взглянуть просто так. Мне кажется, есть только один способ: с кайфом бросить накопленное, вывернуть карманы, впрыгнуть впервые в реальность, хотя бы ради тебя, я хочу посмотреть на тебя, не оценивая, и тогда быть может впервые…"

Постой, теорий не надо, мне нужен только факт. А у факта, как он есть, слов нет, понимаешь? Все слова мертвы, потому что любые слова, то есть любая мысль, — это память. А память умеет лишь потрошить трупы и по старой доброй привычке вечно суётся в единственное живое на земле — в сейчас. Хватит нянчиться с мертвецами, Ао! Вместо того, чтобы быть со мной, ты сидишь во мне словно в своём любимом кресле, как и во всём, с чем ты так и не встретился, потому что поторопился забояться это потерять. Умри всей этой мебели! Ты любил меня тысячи вчера назад… Умри этим своим тысячам вчера! Ты не умеешь жить, пока ты не умеешь умереть. У тебя же нет ни одной своей мысли, ты реклама чужих книг, списанных по линейке с ещё более чужих книг… А я прямо здесь и сейчас, в любой момент готова завернуть прямо в тебя, я вращающаяся дверь, а ты стукаешься лбом! У тебя всё лишь пугливая репетиция, ты какой-то суетливый воришка, вечно только как бы тайно и про себя подсматривающий в моё лицо, чтобы не нужно было делиться и никто не забрал игрушку. Мне надоел детский сад. Твой ум это такая мартышка, что обожает скакать с ветки на ветку, от одной блестяшки к другой, мартышка различает только товар, как бы изворотлива ни была, я же хочу оказаться с тобой всерьёз, без запасной игрушки, зажатой в кармане на всякий случай. Это твой мартышечий ум сжимает там страх больше не попрыгать с кайфом. Я же тебе говорю: эта мартышка не ты и она любить не способна, она только меняла одних товаров на другие, у неё на уме только торги и интерес. Отпусти мартышку, пусть искупнётся или попадётся кому-то на кебаб. Пока будут ты и я, будет и ад и рай, управляющий и управляемый, атакующий и атакуемый. Мне надоели эти роли! Сколько ещё тысяч лет мы будем лишь то удобной, то не прям удобной мебелью друг для друга… Я чувствую приближение мысли в твоей голове, рассмотри её хорошенько, не торопись, она приходит в голове откуда-то… значит из прошлого, значит это какая-то уже когда-то где-то от кого-то подуманная мысль, ведь так! То есть снова мертвечина. Поэтому подскажу: не делай этот шаг, не заноси в сад мертвеца, помешает расслышать запах акаций, побудь вверх дном, коль пришла — не цепляйся, спокойно дай мне пройти… И не выдумывай лестниц, в реальности только одна ступень, только один шаг — шаг-вечность.

"Маки… ты столько мне светила и я столько за тобой бежал, но сколько бы я тебя ни ловил, насколько бы ни оставался в тёплом рядом, погоня не прекращалась… Я так устал от этой бессмыслицы, не в ней настоящее, правда, любовь, факт, прости за столь грязные слова, ты же говорила: чистых нет. Единственная в мире чистота, свежесть — там, где слов нет, там, где я словом ещё не провёл эту границу между мной и тобой, между адом и раем, мыслящим и мыслимым, видящим и видимым. Эту границу пора замолчать, размыслить, иначе так и будет ор неторопливый. За эти 5 тысяч лет во имя своих возлюбленных придумали 15 тысяч войн. Это реально детский сад… А ведь единственная настоящая война протекала между нами двумя, Маки. Нам так безопасно и нескучно думать друг друга. Но думая от скуки, а любая мысль от скуки, мы ни разу не любили, потому что из-за своего любимого думанья любили не просто так. Пока тебе что-то надо — ты никого не любил, а только замечательно убил. Пока тебе всё мало — кровь будет литься рекой. Но ведь есть река поинтереснее и она прямо перед тобой — всегда — за ней не надо никуда ходить, чтобы она текла, не нужно ничего делать. Всё, как оно есть, достаточно с самого начала, мне не нужны Маки и Ао, чтобы быть."

Какая-то уж больно простая мысль получилась, сам этого не понимал, но мне ведь и нечего было сказать, и не к чему прийти, да и сама дорога, как и любая дорога, тем более из слов, — отвлекает от взлёта. Мне сейчас показалось, что человек рождается только тогда, когда все дороги наконец исчезают, только стерев их, возможно видеть.

Но мне так ещё только показалось, мол, а вдруг самое крутое это рисовать своё имя не на песке, а по воде. И вот я прошёл обратно по этому песку вдоль прибоя след в след, чтобы затереть каждую закорючку пальцев, остался след последний, и, чтобы в него шагнуть, мне достаточно слегка улыбнуться…