Мы публикуем серию текстов, в которых участники и сторонники Радикальной Демократии развивают ключевые пункты левой/демократической повестки. Мы хотим вынести эти тексты на открытое обсуждение, по итогам которого они будут доработаны и войдут в специальный сборник. Очень ждем ваших реакций — в комментариях под текстом, в развернутом виде — по почте: Contact_RadDem@protonmail.com

Как дела с демократией в сегодняшнем мире? Мы все еще надеемся на нее? И о какой именно демократии речь?

Прогрессисты с оптимистическим взглядом на историю ответили бы так: на протяжении последних двух веков огромное количество людей и групп, прежде лишенных голоса и прав, обрели субъектность. Рабочие, женщины, представители прежде угнетенных или вытесненных из общества меньшинств, колонизированные народы. Мир становится демократичнее, несмотря на все зигзаги и отступления…

Если реконструировать взгляд современных правых, то для них демократии сегодня одновременно слишком много и слишком мало. Разнообразные группы активно борются за свои права и привилегии, а в итоге оказываются угнетены старые большинства. Разве это демократично? — спрашивают правые.

Представители традиционного левого лагеря отметили бы: выражение своей субъектности и идентичности разными группами в публичном поле еще не означает их экономического освобождения. Если прицельно не бороться с экономическим неравенством, оно будет только расти. 

Как со всем этим связана радикальная демократия и что она, собственно, радикализирует? 

Понятие радикальной демократии имеет множество политических и теоретических отсылок — от делиберативной (совещательной) теории Юргена Хабермаса, для которого расширение демократии связано с практиками рациональной коммуникации, способными привести стороны к консенсусу, до теории агонизма Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф, согласно которым демократия, напротив, базируется на столкновении различий. 

В целом идея РД обычно связана с переопределением «политического» как сферы, где оспариваются и трансформируются устоявшиеся процедуры и институты официальной политики, где демократические импульсы углубляются и распространяются на новые сферы повседневной жизни, формируя новые модели участия, взаимодействия, солидарности. Практически все теоретики радикальной демократии сходятся на том, что демократия — это по своей сути оспариваемое, оценочное, неполное образование, всегда открытое для дальнейшего совершенствования.

Можно выделить три взаимосвязанных и принципиальных для нас вектора радикальной демократии. 

РД — это постоянный процесс, в котором люди и группы определяют и отстаивают собственные интересы, полемизируя и объединяясь, сохраняя плюрализм и множественность. 

РД — это возможность сформировать левую политическую рамку для самых разных социальных и гражданских движений — рабочих, антивоенных, феминистских, правозащитных, экологических, антифашистских и т. д. — в российском контексте.

РД — это политический курс на противостояние автократии, право-консервативному доминированию, а в итоге и капитализму.

Проект радикальной демократии, как мы его видим, радикализирует противоречия между демократией и рынком, заложенное в либерализме. Одновременно он радикализирует противоречия между обществом и государством, проявившееся в моделях «реального социализма» в 20 веке.

Радикальная демократия в 19-20 веках

Маркс называл Парижскую коммуну с ее системой выборности всех должностных лиц и отзыва первым примером диктатуры пролетариата, а главный редактор журнала Jacobin Бхаскар Сункара трактует радикальную демократию, социализм и диктатуру пролетариата как понятия, близкие друг к другу. Все они означают переходный период, в котором структуры низового самоуправления должны будут заменить власть буржуазии. Радикально демократической была идея советов — органа народного самоуправления по производственному принципу, совмещающего законодательную и исполнительную функции, с правом отзыва депутата, работающего на непрофессиональной основе. Советы зародились в России во время революции 1905 года, широко распространились в 1917, играли важную роль в ранний советский период. Затем, как и профсоюзы, они были инкорпорированы в однопартийную систему, но оставались символом альтернативы бюрократической, а потом, в 90-е, и новой буржуазной системе. 

Радикально-демократическим была повестка Испанской революции 1936 года с ее коллективос, которые управляли предприятиями, с выборными комитетами и федерацией коммун. Еще один радикально-демократический эксперимент — самоуправление в Рожаве: коммуны на уровне кварталов и деревень, сопредседательство по гендерному принципу, автономия местных сообществ. 

Понятие радикальное демократия вполне можно воспринимать и скорее интуитивно, как сигнал: реально существующая демократия нуждается в апдейте. Это касается мировой ситуации в целом, российской в частности. 

Человечество переживает кризис модели, которую принято называть неолиберальной. Капитализм в этой фазе отошел от прежних демократических норм — и от тех, которые восходят к либеральной традиции, и от тех, которые были привнесены полутора столетиями борьбы рабочего класса. Речь, среди прочего, о деградации традиционного парламентаризма из-за передачи часть власти рынкам, независимым институтам и международным организациям. Для нас не так принципиально, является ли неолиберальная модель отступлением от классического либерализма или она просто доводит до крайности рыночные основания последнего. Важно, что неолиберальное наступление с 70-х годов стало ответом не только на кризис прежней, кейнсианской модели управления экономикой, но и на антикапиталистические вызовы той эпохи. 

Чилийским левым, собравшимся тогда вокруг Альенде, удалось создать широкую демократическую коалицию с социалистическим вектором, с программой трансформации общества, опирающейся в том числе на новейшие технологические достижения (например, Киберсин — проект централизованного компьютерного управления плановой экономикой). В Швеции в те же годы разрабатывалась модель передачи промышленности в собственность работников с помощью специальных фондов (план Мейднера). Программа Миттерана во Франции начала 80-х подразумевала самую масштабную в Западной Европе национализацию крупной промышленности, участие работников в управлении компаниями, децентрализацию государственных институтов, сокращение рабочего времени. Вдохновляюще выглядели муниципальный социализм «Красной Болоньи» и революция 1974 года в Португалии. Все эти модели подразумевали радикально большее вовлечение общества, в том числе работников, в политику — через профсоюзы, социальные движения и разнообразные структуры народной власти.  

Радикальная социал-демократическая альтернатива не смогла победить в рамках парламентской демократии и пала под натиском капитала. Левые партии начали сдвигаться вправо, этот процесс усилился после падения СССР. На сегодняшний день полвека неолиберальной реакции принесли миру усиление власти все более несменяемых и все более богатых элит. 

Россия в 90-е оказалась одним из полигонов неолиберального эксперимента. Кто-то считает, что версия демократии 90-х, специфическим образом сочетавшая создание либеральных политических институтов и радикальные рыночные реформы, была в целом неплоха, а вот ее реализация зашла не туда — то ли из-за наследия СССР, то ли из-за личных ошибок ельцинской команды. Есть и другое мнение — если та система, которую мы имеем сегодня в России, началась и сложилась под знаком демократии, то, возможно, что-то не так с изначальными чертежами. В самом деле, либеральная демократия добралась до России тогда, когда сама возможность капитализма гарантировать базовые демократические нормы вошла в кризис. В тот самый момент, когда, согласно прогнозам теоретиков вроде Фукуямы, либеральная демократия должна была стать безальтернативным выбором для человечества, она начала деградировать ускоренными темпами — в том числе из-за исчезновения противовеса в лице СССР. 

Радикально-демократические ответы на неолиберальное наступление: 21 век

В последние десятилетия левые были вытеснены в оборону, оказались вынуждены защищать достижения предыдущих эпох, в первую очередь социального государства — в его советской, европейской и прочих версиях. Основной аудиторией левых стали жертвы агрессивного рынка, в лучшем случае надеющиеся на возвращение в старые добрые времена, в худшем — разочарованные, пассивные, деполитизирующиеся. Самой сложной задачей в этой ситуации стало сформировать наступательную стратегию, опирающуюся на активные массы.  

В начале нулевых годов ответом слева стал альтерглобализм. Его идея состояла в том, что ТНК и никем не избираемые международные институты, отсекая большую часть обществ и государств от принятия решений, не могут справиться с ключевыми проблемами человечества — экология, неравенство, деградация или уничтожение языков и культур. В качестве альтернативы неолиберальной глобализации альтерглобалисты предложили наднациональную сеть низовых инициатив, объединенных социальными форумами. Это была первая после краха «реального социализма» попытка сформулировать радикально-демократическую, а не реваншистскую альтернативу неолиберальному порядку. 

Следующим вызовом стало движение Occupy, возникшее после финансового кризиса 2008 года. Парламент захвачен/коррумпирован крупным бизнесом, который противостоит интересам 99% жителей планеты. Альтернативный путь состоит в захватах общественных пространств, налаживании постоянной работы общих собраний — ассамблей и подобных низовых структур, говорили активисты. 

Occupy и наследовавшие ему движения Indignados и Nuit debout показали, что левая альтернатива по-прежнему может зарождаться в исторических центрах капитализма. Их ставкой была скорее спонтанная самоорганизация без выдвижения программных политических требований. 

Следующей альтернативой неолиберальной системе стал левый популизм. Как и альтерглобализм, он противопоставлял закосневшей, оторвавшейся от народа правящей касте пестрое разнообразие недовольных. Но, в отличие от горизонталистских течений, левый популизм сделал ставку на борьбу за политическую власть парламентским путем. Нужно победить на выборах — но не для того укрепить парламентскую систему, а чтобы дать возможность группам, массам, прежде выключенным из системной политики, радикально трансформировать ее. Некоторые левые популисты опирались на идеи Лаклау-Муфф, для которых термин «радикальная демократия» был одним из центральных. По их мнению, в неолиберальную эпоху политика как борьба идей и ценностей оказалась заменена формами технического управления, которым занимаются эксперты. Лаклау-Муфф также критиковали ортодоксальный марксизм и настаивали на примате политики над экономикой: угнетенные соединяются в контр-силу не благодаря своему объективному классовому положению, а через постоянное политическое усилие, через общую артикуляцию, временно соединяющую их в цепочки. Политики — левые популисты — становятся средством этой артикуляции. 

Из уличного подъема начала десятых годов родились партии Podemos и Syriza. Левый популизм стал попыткой апдейта идеи радикальной демократии с учетом ошибок предшественников — недооценки политической борьбы и представительства. Но он тоже показал свои слабые места и свои пределы. Podemos, изменив ландшафт испанской политики, превратилась в традиционную левую партию, Syriza потерпела историческое поражение, добившись огромного народного мандата на выборах, но не сумела противостоять давлению Еврокомиссии, Европейского центробанка и Международного валютного фонда  по вопросу о реформах жесткой экономии.

Парадоксы горизонтализма

Мы знаем, что огромные группы людей способны творить историю, и мы убеждены, что эта способность может развиваться — в подходящих условиях. Но возможность сознательного и постоянного участия людей в политике не может строиться исключительно на сознательности и энтузиазме, оно требует свободного времени и других ресурсов. Это вопрос комплексной трансформации общества — вопрос трудовых прав, оплачиваемого домашнего труда для женщин и мужчин, радикального перераспределения ресурсов — всего того, что невозможно без программного, хорошо спланированного переустройства общества.  

Поэтому низовая самоорганизация, которая часто начинается спонтанно, тем не менее должна приводить к образованию структур, готовых и способных оказаться у власти. Отказываясь от политической борьбы, от проектов структурной трансформации, мы рискуем уступить инициативу правым, которые всегда готовы а)перехватить борьбу против глобализации и транснационального бизнеса, ведя ее с изоляционистских и ксенофобских позиций б)продать повестку «закона и порядка» уставшему от неопределенности обществу. 

«Вся власть советам!»… А как насчет партий? 

Если под партиями мы понимаем не корпорации с вертикальным управлением, встроенные во власть, а группы людей, предлагающие свои проекты устройства общества и конкурирующие за возможность их реализации, то такие структуры — обязательный элемент демократической политики.  

Другое дело, что в последние десятилетия происходит перераспределение политического влияния между партиями и социальными движениями. Последние все чаще формируют повестку и оказывают давление на власть, партии же вынуждены учитывать их требования и интегрировать их идеи в свои программы. Эта динамика заставляет нас придавать еще больше значения низовым движениям и возможностям их влияния на большую политику. И здесь традиционным левым, чья партийная тактика всегда состояла в том, чтобы подчинить себе социальные движения и профсоюзы, включить их в свою повестку, есть что переосмыслить. 

Проблема лидерства

Мы видим, насколько опасно персонализирована мейнстримная политика сегодня. Задача любой демократической инициативы — работать над самоорганизацией и распределенным лидерством, над механизмами контроля и сменяемости. Но и тут не стоит впадать в противоположную крайность — потребность в людях, готовых и способных брать на себя бо́льшую ответственность, бо́льшие риски, бо́льшее публичное представительство, никуда не девается. Именно за «радикально-демократической» риторикой о безлидерстве очень легко упустить возвышение неформальных, неизбираемых и несменяемых авторитетов. И именно переоценка возможностей самоорганизации, а вовсе не какая-то специфическая «воля к власти», приводила к постреволюционным диктатурам в 20 веке. 

Ядро неравенства и скорлупа свободы 

Да, отказ от буржуазной демократии ради проекта демократии более радикальной (ее можно называть по-разному — низовой, рабочей, социалистической, пролетарской и т. п.) может вести не к формированию последней, а к сворачиванию прежних буржуазно-демократических завоеваний. Негативная сторона советского опыта состоит именно в этом. Можно спорить, имела ли альтернативы силовая модернизация, которую проводили однопартийные режимы, рожденные из радикально-демократического импульса, например, советский или китайский. Очевидно одно: такая модернизация не только не равнозначна радикальным демократическим преобразованиям, она во многом противоречит им. Не может она стать основой и для непосредственного перехода к самоуправлению: чтобы общество, форматированное диктатурой, пробудилось, ему нужна радикальная политическая встряска, импульс политической демократии. В нашей истории эту роль сыграла перестройка. Страна пережила несколько лет гражданской и политической активности, а затем новую деполитизацию, выросшую из разочарования в тех формах демократии (или «демократии»), которые предложила (или навязала) новая власть. Вместе с бюрократическими и идеологическими структурами была демонтирована память о народной, низовой альтернативе классовой несправедливости, жившая в советском проекте. 

Но настоящий радикализм, смотрящий в корень, всегда ценит коллективные достижения и энтузиазм людей прошлого. Так же и сегодня — говоря о кризисе либеральной, «западной» модели демократии, важно отделять ее формализованные и выродившиеся проявления от того, что было достигнуто борьбой низов, прогрессивных, в том числе левых, партий и движений. Лучше всех эту проблематику сформулировала Роза Люксембург в «Рукописи о русской революции»:

"Мы никогда не были слепыми сторонниками формальной демократии, что значит лишь: мы всегда отличаем социальное ядро от политической формы буржуазной демократии, мы всегда обнаруживаем терпкое ядро социального неравенства и несвободы под сладкой скорлупой формального равенства и свободы — не для того, чтобы отбросить эту скорлупу, но дабы побудить рабочий класс не довольствоваться скорлупой, а, напротив, захватить политическую власть, чтобы наполнить ее новым социальным содержанием. Создать на месте буржуазной демократии социалистическую, а не отменить демократию вообще"…  

Радикальная постановка вопроса состоит сегодня не в отмене лидерства, представительства, партийности, структур демократии, созданных предыдущими поколениями, а в том, как развивать все это и трансформировать в общих интересах, совмещая с прямыми и горизонтальными формами народной власти.

Демократия как процесс

Итак, проект радикальной демократии имеет свою историю достижений и неудач. Чтобы нам снова и снова не оказываться в тупике и не возвращаться к невыученным урокам, лучше усвоить — ни партии, ни государство, ни реформы, ни революции сами по себе, ни новые технологии, ни блокчейн, ни ассамблеи, ни референдумы, ни представительство с контролем и отзывом не являются гарантией движения к демократии. Но они являются подчас необходимым средством и полем постоянной борьбы. 

Согласно упомянутому выше либеральному философу, победа либеральной демократии над тоталитаризмом должна была положить конец глобальным противоречиям человечества. Некоторые упрощенные адаптации марксизма предлагают свой «конец истории» — в них политика как столкновение идей должна, по сути, сойти на нет после разрешения базового противоречия между пролетариатом и буржуазией. 

Среди людей, интересующихся политикой сегодня, мало кто мыслит в таких провиденциальных категориях. Те, для кого важна демократия в каком бы то ни было смысле этого слова, не могут не думать о двух более «простых» вещах: о том, что делать с автократиями, и о том, как сокращать влияние больших частных денег на политику.  

Это сверхактуальные вопросы. Но повестка радикальной демократии глубже и шире. Политика в ней — это постоянный процесс. Процесс, который не исчерпывается ни удачными реформами, ни многообещающими переворотами, не прекращается в эпоху правых зигзагов и торжества реакции. 

В постреволюционных, в том числе социалистических государствах, к власти могут прийти новые бюрократы и силовики. В обществах, освободившихся от колониального/имперского гнета, тон могут задавать новые элиты, творящие неравенство и репрессии под лозунгами особого пути, традиционных ценностей и национальных интересов. Боевые профсоюзы могут стать частью истеблишмента. Сокращение неравенства на одном участке может увеличивать его на другом. 

Пути назад — ни к «нормальному капитализму», ни к «реальному социализму», ни к прежней модели социального государства  — не существует. Выход из противоречий, терзающих сегодня мир, — не в исторических реконструкциях, не в разочаровании и деполитизации, а в твердой ставке на человеческий прогресс и в политической работе над созданием материальной базы для него. 

Радикализация демократии необходима нам сегодня на самых разных уровнях —  от международных отношений, в которых прежние «семерки» и «двадцатки» уже не справляются с ролью лидеров, — до самого низового уровня самоуправления, где люди собираются лицом к лицу, чтобы решать свои ежедневные проблемы. Огромным потенциалом обладает феминизм, чье радикальное воздействие состоит в перечерчивании границы между личным и политическим. Экологические проблемы касаются каждого человека и человечества в целом, поэтому низовым экологическим движениям проще всего соотносить себя с глобальной повесткой. Истории сапатистов, курдов, палестинцев ставят вопрос о том, каким образом сообщества могут развивать свои культуры и формы самоуправления независимо от сильных мировых игроков. Причем развивать не только в рамках национальных государств, но и — что кажется гораздо более перспективным — поперек и за пределами последних, например, в форме конфедераций. Рабочее, профсоюзное движение, пережившее расцвет в индустриальную эпоху, стало главной жертвой неолиберального наступления. В эпоху платформ оно все еще ищет оптимальные формы самоорганизации. Но повестка трудовых прав остается тем ядром, без которого невозможно говорить о проблематике неравенства, о пересечениях разных его типов: экономического, политического, культурно-символического и т. п.

Мы не можем сказать заранее, в каких именно организационных формах и политических процессах идея радикальной демократии сможет выразиться наиболее эффективно и революционизировать прогресс человечества. Это вопрос нашего постоянного участия в политической борьбе на ее разных уровнях. Но мы точно знаем, что прогресс возможен и представляем себе, как он выглядит. Это движение к обществу, в котором прежнее право сильного (сильного в рамках традиционных иерархий или благодаря богатству, дающему политическое влияние) растворено в динамичной системе коллективного обсуждения, принятия и реализации решений.