Мы публикуем серию текстов, в которых участники и сторонники Радикальной Демократии развивают ключевые пункты левой/демократической повестки. Мы хотим вынести эти тексты на открытое обсуждение, по итогам которого они будут доработаны и войдут в специальный сборник. Очень ждем ваших реакций — в комментариях под текстом, в развернутом виде — по почте: Contact_RadDem@protonmail.com

Юлия Высоцкая

Феминизм — одно из тех понятий, вокруг которых в последние десятилетия существует особенно много недоразумений, страхов и упрощений. Между тем, феминизм как интеллектуальная и политическая традиция — это прежде всего способ видеть, что распределение власти и ресурсов в обществе не является нейтральным, а систематически организовано вдоль линии пола и гендера. А если конкретнее, как мы понимаем феминизм и почему считаем, что он касается каждой и каждого?

В самом широком смысле феминизм — это совокупность теорий и движений, исходящих из того, что исторически сложившееся разделение людей на два пола сопровождалось не просто различием, но иерархией: одна группа (мужчины) получила доступ к ресурсам, публичной речи, собственности, образованию и телесной автономии, тогда как другая группа (женщины) систематически этого доступа лишалась либо получала его в урезанном, опосредованном виде, через отца, мужа, государство. Феминизм как критический проект начинается там, где это неравенство перестаёт восприниматься как «естественный порядок вещей» и начинает пониматься как исторически сконструированная, а значит, изменяемая система.

Феминистская мысль не только фиксирует конкретные факты неравенства (разрыв в оплате труда, профессиональная сегрегация, неоплачиваемый труд, домашнее насилие, ограничения репродуктивных прав, объективация в медиа и т. д.), но и предлагает структурный анализ того, почему это неравенство воспроизводится, через какие институты, дискурсы и повседневные практики оно поддерживается. Именно поэтому феминизм можно рассматривать не только как движение за изменение положения женщин, но и как теорию власти.

Почему это касается «всех», а не только женщин?

Во-первых, потому что нормативные предписания, порождаемые патриархатной организацией общества, дисциплинируют и мужчин, предписывая им определённые модели маскулинности (отказ от которых карается стигматизацией) и ограничивая эмоциональный репертуар. Во-вторых, потому что гендерная иерархия структурно переплетена с другими формами господства — классовыми, расовыми, колониальными, и человек, не относящий себя к «жертвам патриархата» напрямую, тем не менее, живёт в обществе, где экономика, право и культура выстроены с учётом этой иерархии, и потому её последствия, от демографической политики до организации труда, затрагивают буквально каждого. 

В этом смысле название известной формулы американской исследовательницы bell hooks «феминизм для всех» вполне точно передаёт смысл, вкладываемый в феминизм современной критической теорией: это не программа для одной социальной группы, а оптика, позволяющая увидеть устройство власти как таковое.

Патриархат и конструирование пола

Классический ход феминистской теории — различение биологического пола (sex) и социально сконструированного гендера (gender). Это различение позволяет показать, что множество характеристик, приписываемых «женской» или «мужской природе», являются не врождёнными свойствами, а результатом длительного воспитания, дисциплинирования и социального давления. Патриархат в этом контексте понимается не как «заговор мужчин», а как система институциональных и символических практик (семьи, религии, права, медицины, образования и др.), которая производит и воспроизводит гендерную иерархию, придавая ей видимость естественного и неизбежного порядка.

Такая система власти действует не только через прямое насилие или юридические ограничения (хотя история знает и то, и другое, от лишения женщин права голоса и собственности до законодательного запрета на определённые профессии), но и через более тонкие механизмы. Через язык, в котором мужской род выступает «нейтральным». Через визуальную культуру, где женское тело оказывается объектом взгляда чаще, чем субъектом действия. Через организацию повседневности, в которой забота о доме и детях по умолчанию считается «женской обязанностью», требующей меньшей квалификации и оплаты, чем труд, традиционно закреплённый за мужчинами.

Почему одной критики гендера недостаточно

Как только феминистская критика доходит до вопроса, «кто именно является субъектом угнетения и в чьих интересах организована власть», обнаруживается, что понятие «женщина» само по себе не является однородным. Опыт женщины из обеспеченной городской среды и опыт женщины, занятой физическим трудом или живущей в условиях бедности, различаются не количественно, а качественно: доступ к образованию, к юридической защите, к медицинской помощи, к возможности вообще позволить себе публично говорить о собственном угнетении, всё это распределено крайне неравномерно и зависит не только от гендера, но и от класса, региона проживания, этнической принадлежности, возраста, состояния здоровья и т. д.

Феминизм, ограничивающийся исключительно категорией гендера, рискует стать феминизмом привилегированного меньшинства, тех женщин, для которых «стеклянный потолок» в карьере действительно является главным препятствием, тогда как для миллионов других женщин более насущными остаются вопросы физического выживания, доступа к воде и медицине, защиты от прямого насилия со стороны государства или работодателя.

Ответом на это в феминистской теории стало понятие интерсекциональности. Различные оси угнетения (гендер, класс, раса, сексуальная ориентация, инвалидность, гражданство) не суммируются механически, а взаимно определяют друг друга, порождая качественно особые формы уязвимости. Женщина-мигрантка без легального статуса сталкивается не просто с «гендерным плюс классовым» угнетением, а с угнетением совершенно особого рода, где именно государство, через режим гражданства, визовую и трудовую политику, выступает ключевым действующим лицом, наряду с патриархатом и капиталом.

Отсюда следует принципиальный вывод: для того, чтобы оставаться теорией освобождения для всех, феминизм не может замыкаться на анализе одного лишь гендерного измерения. Необходимо системно учитывать, как гендерная власть переплетается с другими структурами господства, и в первую очередь, с двумя фундаментальными для современности институтами: капиталом и государством, а также с более общей логикой иерархии как таковой.

Феминизм для 99%

Условно феминизм последних десятилетий можно разделить на два течения, которые говорят на языке «равенства» и «представленности».

Первое течение можно назвать феминизмом для 1%. Его типичный сюжет — это история успеха: первая женщина во главе крупной корпорации, первая женщина-космонавт, женщина-министр, женщина глава государства и т. д. Его базовая предпосылка состоит в том, что общественная система в целом устроена нормально, и требуется лишь «пустить» больше женщин «наверх», проблема формулируется как проблема недостаточной представленности, а не как проблема устройства экономики или разделения труда. Именно поэтому с такой логикой легко уживается крупный бизнес: он ничего не меняет в базовой организации, а лишь перераспределяет несколько кресел в верхних этажах существующей иерархии.

Второе течение — феминизм для 99%, обращён к принципиально иной фигуре: к медсестре, чей труд оплачивается по минимальной ставке именно потому, что «уход» традиционно считается женской, а значит дешёвой работой; к матери, которая после смены на заводе или в офисе приходит домой на вторую, неоплачиваемую смену — готовку, уборку, помощь детям с уроками; к трудовой мигрантке, убирающей чужие квартиры, потому что хозяйка этой квартиры сама вынуждена работать на двух работах и физически не успевает справляться с бытом в одиночку. Здесь проблема связана не с «недостаточной представленностью», а с тем, что вся современная экономика опирается на дешёвый или вовсе бесплатный труд заботы, который выполняют преимущественно женщины. И такое устройство выгодно не «мужчинам вообще», а конкретно тем, кто владеет капиталом и присваивает результат чужого, по преимуществу женского, труда.

Это разделение было прямо сформулировано в манифесте «Феминизм для 99%» (2019), написанном Чинцией Арруцца, Титхи Бхаттачарьей и Нэнси Фрейзер. Исследовательницы настаивают, что феминизм должен быть последовательно антикапиталистическим, иначе рано или поздно он превращается в инструмент, оправдывающий существующее неравенство, просто теперь среди тех, кто извлекает выгоду из системы, оказываются и отдельные женщины. 

Таким образом, интерсекциональный анализ, доведённый до конца, неизбежно упирается в вопрос о капитале как о структуре, которая заинтересована в сохранении гендерного неравенства экономически, а не только идеологически.

Государство, капитал и иерархия 

Капитал: тело и труд заботы как ресурс

Капиталистическая экономика не является нейтральной по отношению к гендеру. Она активно использует гендерную иерархию и воспроизводит ее, потому что это экономически выгодно. Более дешёвый труд женщин (не в последнюю очередь благодаря идеологии, представляющей его как «дополнительный» к мужскому, «семейному» доходу), неоплачиваемый домашний труд и труд по уходу, ложащийся на женщин в подавляющем большинстве обществ, превращение женского тела и внешности в товар и в инструмент продажи других товаров через рекламу — всё это конкретные экономические механизмы. И ключевое понятие, позволяющее увидеть этот механизм системно, — репродуктивный труд. Речь идёт не только о деторождении в узком смысле, а обо всём ежедневном труде: приготовление пищи, стирка, уборка, забота о детях и пожилых, эмоциональная поддержка, поддержание отношений в семье и сообществе. Без этого труда не могла бы функционировать ни одна фабрика и ни один офис: работникам ежедневно нужно есть, спать в чистой постели, иметь того, кто их вылечит в случае болезни, и того, кто вырастит следующее поколение работников. При этом труд заботы либо вовсе не оплачивается (как, например, домашняя работа), либо оплачивается по остаточному принципу, как труд воспитательниц, сиделок, младшего медицинского персонала и уборщиц — все эти профессии повсеместно остаются одними из самых низкооплачиваемых, хотя требуют конкретных навыков, выносливости и ответственности. Это не случайность рынка, а результат исторически сложившегося разделения, в котором «женский» труд по умолчанию считается менее квалифицированным.

Вопрос о том, кто присваивает результат этого труда, принципиален. Ответ: не «мужчины» как абстрактная категория, а система, в которой владельцы капитала получают выгоду от того, что репродуктивный труд не нужно оплачивать по его реальной стоимости. Мужчина-работник, чья жена бесплатно ведёт домашнее хозяйство, эксплуатируется на своём основном рабочем месте не меньше, просто эта эксплуатация «субсидируется» невидимым и бесплатным трудом женщины дома, что позволяет работодателю платить меньше, чем стоило бы реальное воспроизводство рабочей силы. Отсюда общий для анархо-феминизма и марксистского феминизма тезис: патриархат и капитализм — это взаимоусиливающие системы, и последовательная борьба должна вестись против обеих одновременно, а не против одной ценой примирения с другой.

Государство: институты, дисциплина и дискриминация

Государство — второй ключевой участник гендерной власти. Именно государственные институты, образовательные, научные, медицинские, юридические, силовые исторически и по сей день структурируют доступ женщин к ресурсам и признанию. Происходит это при помощи законодательства о браке и разводе, регулирования репродуктивных прав, кадровой политики в науке, на государственной службе и т. д. Государство не является нейтральным арбитром, стоящим «над» гендерными отношениями и способным по запросу феминистского движения их исправить: оно само является ареной и инструментом воспроизводства гендерной иерархии посредством государственной политики. Отдельные ее направления, такие как демографическая или семейная политика, нередко напрямую апеллируют к традиционалистским представлениям о «женском предназначении» в государственных интересах, таких, например, как пополнение рабочей силы или армии. 

Иерархия как общая логика господства

Соединив анализ капитала и государства, можно сформулировать более общий тезис:

Патриархат, капитализм и государственная власть — это не три независимых, случайно совпавших источника угнетения, а взаимоусиливающие, структурно связанные проявления логики иерархии, то есть устойчивого разделения общества на тех, кто распоряжается, определяет нормы, и тех, кто подчиняется, обслуживает, соответствует.

Гендерная иерархия исторически послужила одной из древнейших моделей для оправдания и легитимации иерархии как таковой, именно поэтому освобождение от неё требует не точечной коррекции отдельных несправедливостей, а критики самого принципа иерархического устройства общества.

Почему патриархат невыгоден большинству мужчин

Если феминизм — это критика власти, а не «война полов», то в чём именно состоит интерес для мужчин, помимо абстрактной солидарности? Ответ заключается в том, что жёсткая гендерная иерархия оборачивается конкретными издержками и для большинства мужчин. Просто издержки эти устроены иначе.

Так, требование к мужчине быть единственным добытчиком в семье вынуждает соглашаться на переработки, опасные и вредные условия труда, скрывать усталость и болезни, поскольку «настоящий мужчина» обязан обеспечивать семью в одиночку; общество, в котором оплачиваемый труд и труд заботы распределены между партнёрами более равномерно, снимает это давление с обеих сторон. Признание права отца на полноценный отпуск по уходу за ребёнком и социальное одобрение отцовской вовлечённости — это прямое следствие феминистской повестки, разрушающее стигму, согласно которой забота о детях «не мужское дело». Культура жёсткой маскулинности, требующая подавлять любые эмоции, кроме гнева, статистически связана с более высоким уровнем суицидов среди мужчин почти во всех странах и с отказом обращаться за медицинской и психологической помощью; критика патриархальных норм маскулинности — это попытка снять с них роль, которая наносит прямой вред их здоровью. Наконец, мужчины значительно чаще становятся жертвами насилия именно со стороны других мужчин в драках, в армии, в местах лишения свободы, и культура, в которой единственный социально одобряемый способ выразить боль или бессилие — это агрессия, калечит самих мужчин. Партнёрства же, построенные на равном распределении труда и решений, статистически оказываются более устойчивыми и приносят больше удовлетворения обеим сторонам, чем отношения с жёстким разделением ролей.

Таким образом патриархат как форма иерархии — это не система привилегий для всех мужчин без исключения, а иерархия, в которой реально выигрывает довольно узкий слой (прежде всего те, кто одновременно с гендерной властью обладает капиталом), тогда как расплачивается подавляющее большинство, включая большинство мужчин. Это наблюдение не отменяет специфики женского опыта угнетения, но показывает, почему последовательная критика иерархии не является только лишь «женским делом», а отражает интересы большинства людей независимо от пола.

Российский контекст 

Логика, изложенная выше в теоретическом виде, находит наглядное историческое подтверждение в истории женского движения в России, истории, которая показывает, как эмансипация, дарованная «сверху», государством, остается уязвимой без независимой самоорганизации снизу.

Организованное женское движение в России начало складываться в середине XIX века, первоначально сосредоточившись на вопросах доступа к высшему образованию, оплачиваемому профессиональному труду и взаимопомощи. Его наиболее заметные участницы Анна Философова, Мария Трубникова и Надежда Стасова добились открытия Высших женских (Бестужевских) курсов, одного из важнейших центров высшего образования для женщин в Российской империи. Участниц этого движения называли «равноправками»: их требования были сосредоточены не столько на избирательных правах, сколько на экономической самостоятельности, праве зарабатывать себе на жизнь профессиональным трудом, а не зависеть от отца или мужа. К началу XX века сложилось более радикальное крыло движения — Всероссийский союз равноправия женщин, который в 1905 году прямо связал женский вопрос с общедемократическими требованиями: всеобщим избирательным правом, гражданскими свободами, вопросом о земле. Таким образом, с самого начала русский феминизм формировался не как отдельная, изолированная повестка, а как часть общей борьбы против самодержавия и сословного неравенства.

Ключевая фигура следующего периода Александра Коллонтай, единственная женщина в первом составе советского правительства, настаивала, что подлинное освобождение женщины невозможно без освобождения от домашнего труда, предлагала общественные сервисы, такие как столовые, прачечные, ясли, которые сняли бы с женщины индивидуальную нагрузку по ведению хозяйства. 

Первые годы советской власти дали то, чего в тот момент почти нигде в мире не существовало: в 1920 году в России уже были легализованы аборты, на десятилетия раньше большинства европейских стран, законодательно закреплены право на развод по инициативе любой из сторон, декретные отпуска, формальное юридическое равенство полов. 

Для системной работы в этом направлении в 1918 году появились комиссии по работе среди женщин. В 1919 году они были преобразованы в отдел ЦК РКП (б) по работе среди женщин — Женотдел, специальный отдел партии, занимавшийся ликвидацией неграмотности, организацией яслей и столовых, правовым просвещением работниц и крестьянок.

Однако эта эмансипация была устроена именно «сверху»: она предоставлялась государством и потому оказалась крайне уязвима к смене политического курса. Уже в 1930 году Женотдел закрыли. Официально «за выполнением задач».

 В 1936 году аборты были вновь запрещены, усилился культ «социалистического материнства», при этом от женщины по-прежнему требовалось трудиться наравне с мужчинами на производстве. Так родился советский феномен «двойной смены»: женщина отрабатывала полный день на заводе или в колхозе, а после этого вторую, неоплачиваемую смену дома, поскольку домашний труд так и не был по-настоящему обобществлён, а мужчины не начали делить его поровну.

В позднем СССР, несмотря на то, что официальная идеология объявила «женский вопрос» окончательно решённым, он оставался на повестке. В 1979 году в Ленинграде вышел самиздатский альманах «Женщина и Россия», первый за десятилетия независимый феминистский текст в стране. В нем Татьяна Мамонова, Юлия Вознесенская, Татьяна Горичева и Наталья Малаховская обратились к темам, которые советская пропаганда предпочитала не замечать: насилие в семье, тяжёлые условия в роддомах, двойная нагрузка работающих матерей, невозможность публично говорить обо всём этом.

Реакция власти оказалась характерной: составительницы альманаха были вынуждены выехать из СССР. Независимый феминизм, не санкционированный и не контролируемый государством, оказался недопустим даже в стране, официально провозгласившей равенство полов одним из своих оснований.

История русского феминизма это, по сути, история постоянного столкновения двух логик эмансипации.

Первая логика — эмансипация как дар государства, который так же легко забрать, как и дать. Вторая логика — эмансипация как результат самостоятельной организации снизу.

Вывод из этой истории созвучен одновременно и марксистской, и анархистской традиции: нельзя полагаться исключительно на закон и на добрую волю государства. Права, не подкреплённые реальной экономической независимостью и живой, самоорганизованной солидарностью, остаются хрупкими и обратимыми. Подлинное освобождение не может быть делегировано государству, каким бы прогрессивным оно ни казалось в тот или иной конкретный момент.

Феминизм сегодня

В современном мире, российском и глобальном контекстах, линии напряжения, о которых шла речь, не только не утратили значения, но и обострились. Во многих странах, включая Россию, наблюдается консервативный поворот: усиление государственной риторики о «традиционных ценностях» и демографическом долге женщины, сужение доступа к репродуктивным правам, ограничение пространства для феминистского и правозащитного активизма как такового. Одновременно углубляется экономическое неравенство, которое делает положение женщин из разных социальных слоёв всё менее сопоставимым.

В этих условиях различение феминизма для 1% и феминизма для 99%, о котором шла речь, перестаёт быть чисто теоретическим упражнением и становится практическим инструментом. Он позволяет различить, где перед нами подлинная критика власти, а где её витринная имитация. Символическое присутствие женщин на руководящих постах, не подкреплённое изменением условий труда большинства, это в точности тот сценарий «государственного» или «витринного» феминизма, уязвимость которого была продемонстрирована на материале советского Женотдела: любое достижение, не закреплённое в независимой самоорганизации и в реальном перераспределении труда заботы, остаётся обратимым.

Изолированный, оторванный от анализа капитала и государства феминизм рискует либо превратиться в чисто символическую повестку, удобную для точечного использования корпорациями и государствами (т.е. демонстративная представленность без изменения условий труда), либо остаться уделом сравнительно небольшой и привилегированной группы, чей опыт не совпадает с опытом большинства.  Подлинное освобождение требует одновременного и взаимосвязанного действия по нескольким направлениям: разрушения гендерной иерархии, ограничения и преодоления капиталистической логики извлечения прибыли из тел и труда, деконструкции государственных институтов принуждения и, в положительной программе, построения горизонтальных, солидарных, самоуправляемых форм совместной жизни, в которых забота, труд и власть распределены не по признаку пола, класса или гражданства, а по принципу добровольного и равного участия.

Именно поэтому феминизм сегодня это не факультативная тема для узкого круга активисток, а один из ключевых языков, на которых можно осмысленно говорить о свободе, справедливости и достоинстве человека в современном мире, мыслить власть не фрагментарно, а системно. 

Эта рамка требует одновременно анализировать и оспаривать патриархат, капитал и государство как взаимосвязанные, взаимоусиливающие формы принудительной власти. И предлагать вместо существующей иерархии горизонтальную, солидарную организацию общей жизни без воспроизводства иерархии в новой форме. 

Список источников

Arruzza C., Bhattacharya T., Fraser N. Feminism for the 99%: A Manifesto. — London; New York: Verso, 2019.

Ackelsberg M. A. "Separate and equal"? : Mujeres Libres and anarchist strategy for women’s emancipation // Feminist Studies. — 1985. — Vol. 11 (1). — P. 63–83.

Ehrlich C. Socialism, anarchism and feminism // Second Wave. — 1977. — Vol. 5, № 1. — P. 261–276.

hooks, bell. Feminism is for Everybody: Passionate Politics. — Cambridge, MA: South End Press, 2000.

Sharif G. Anarchism and feminism: a historical survey // Women’s History Review. — 1996. — Vol. 5:3. — P. 417–444.

Kinna R. Anarchism and feminism // Brill’s Companion to Anarchism and Philosophy. — Leiden: Brill, 2017. — P. 253–284.

Goldman E. Anarchism and Other Essays. — New York: Mother Earth Publishing, 1910.

Goldman E. Living My Life. — New York: Cosimo Classics, 2011.

Брайсон В. Политическая теория феминизма / пер. О. Липовской, Т. Липовской. — М.: Идея-Пресс, 2001. — 304 с.

Женщина и Россия: альманах / сост. Т. Мамонова, Ю. Вознесенская. — Л. (самиздат), 1979.

Рахманинова М. Д. Власть и тело. — междисциплинарное исследование о власти и теле.

Рахманинова М. Д. Женщина как тело. — М.: Свободное марксистское издательство, 2015. — 120 с.

Рахманинова М. Д. Генеалогия и теоретические основания современных форм анархизма: от XIX к XXI веку: дис. … канд. филос. наук: 09.00.11. — М., 2010. — 215 с.