Мы публикуем серию текстов, в которых участники и сторонники Радикальной Демократии развивают ключевые пункты левой/демократической повестки. Мы хотим вынести эти тексты на открытое обсуждение, по итогам которого они будут доработаны и войдут в специальный сборник. Очень ждем ваших реакций — в комментариях под текстом, в развернутом виде — по почте: Contact_RadDem@protonmail.com

Виталий Боварь

Муниципальная реформа, идущая в последние годы в РФ, глубоко антидемократична по своему содержанию. Настоящей альтернативой ей могло бы стать переоткрытие муниципальных и других советов. Вопрос в радикальной демократизации местного самоуправления, а вовсе не в  «правильных» экспертах, технократах и федеральных политиках.

Чем плоха муниципальная реформа

Последние годы в России идет муниципальная реформа, в каком-то смысле развивающая поправки к Конституции 2020 года. И хотя велик соблазн называть все происходящее в России после февраля 2022 года исключительно следствием авторитарного поворота, это непродуктивный и узколобый подход, не отражающий комплексную и сложную динамику процессов внутри страны, которые и привели к  февралю 2022-го. Муниципальная реформа является частью более долгосрочного тренда, относящегося к внутренней политике Российской Федерации. Частью того же тренда была так называемая мусорная реформа, а еще раньше — реформы здравоохранения и образования.

Реформа является частью глубоко антидемократической программы и, по сути, следующей ступенью развития реформ местного самоуправления середины 2000-х годов (реформы Козака). Эта потенциально очень демократическая сфера — управление городами, селами и территориями — была превращена в сферу ограниченной, минимальной демократии. Тогда молодому путинскому государству потребовалась функционирующая модель управления многообразием страны, которая, сохраняя внешние элементы либеральной демократии, имела бы достаточное количеством «кротовых нор», таких как комплектуемая из исполнительной власти избирательная система, порочная созависимость представительских и исполнительных органов местного самоуправления, фискальные рычаги влияния на муниципалов. Вместе с тем, статус-кво был таков, что архитекторы той системы признавали экономическое и политическое многообразие страны, не подвергали его серьезному сомнению, оставляя различным акторам пространство для политических игр, часто весьма грязных.

Однако на рубеже 2010–2020-х годов мы увидели, что девальвации института выборов, урезание возможностей для наблюдателей, постановки под контроль партийной системы, всевозможных ограничений настоящего политического участия граждан (от профанирования самой идеи публичных слушаний до фактического запрета на митинговую активность) оказалось недостаточно.

Муниципальная реформа встроена в гораздо более широкий процесс  оптимизации государства, который идет в России последние пятнадцать лет. И здесь важно понимать, что речь не только о политике в узком смысле слова, но и об определенной экономической модели управления страной. Параллельно происходили реформы здравоохранения, образования, мусорная реформа, развитие сети МФЦ, перевод взаимодействия граждан с государством в цифровой формат через Госуслуги. Все эти процессы обладают одной общей логикой: сокращение числа посредников, централизация принятия решений и создание крупных монопольных структур, с которыми государству и крупному капиталу проще взаимодействовать. В 2020 году вместе с поправками в Конституцию началась и муниципальная реформа, о которой говорили давно, еще с 2010-х годов, хотя и без четких рамок. После поправок ее стали обсуждать гораздо конкретнее, а в 2021 году соответствующий законопроект был внесен в Государственную думу.

В этом законопроекте мы увидели не только радикальное сокращение числа муниципалитетов, но и расширение контроля региональных властей над муниципальными. Для описания реформы можно представить следующую картину. Раньше губернатору или главе республики для того, чтобы провести какое-либо решение через муниципальный уровень, нужно было собрать в условном актовом зале несколько сотен глав муниципальных образований. Теперь же количество этих глав может поместиться буквально в одном кабинете у губернатора. Таким образом существенно упрощаются задачи администрирования региона.

Удар по обществу заключается не только в формальном сокращении числа муниципальных мандатов, за которые люди теоретически могли бы побороться на выборах. Мы вообще не склонны сводить демократический процесс исключительно к электоральным циклам, где человеку предлагают выбирать между «Единой Россией», ЛДПР и КПРФ. Дело совершенно не в этом. Дело в том, что для активистов, для активных людей в своих городах и поселках сокращается число стратегий гражданского и политического участия в жизни сообщества.

 Жители федеральных мегаполисов (Москвы и Петербурга) свое участие в местном самоуправлении зачастую воспринимали как вопрос гражданской доброй воли, потому что местное самоуправление там фактически бесправно, обладает малым количеством полномочий и жестко контролируется региональными властями. А вот для жителей остальной России местное самоуправление может оказаться вопросом принципиальным.

Особенно хорошо эта логика видна на примере мусорной реформы. Вместо множества локальных и муниципальных операторов были созданы региональные монополии — так называемые региональные операторы, получившие фактически эксклюзивное право на управление отходами в своих зонах. Это резко упростило контроль над отраслью для региональных администраций и крупных игроков рынка (связанных через сети родственных или корпоративных связей как с региональным, так и с федеральным чиновничеством). Мы совсем не предлагаем встать на сторону мелких мусорных мафий: речь о том, что властям легче бороться с врагом, когда он разобщен.

Принципиальность роли местного самоуправления становится ясна, когда мы смотрим, например, на то, кто выделяет участок для незаконного мусорного полигона. Оказывается, что это делает соответствующий орган местного самоуправления. Тот самый низовой уровень, на который легче давить активистам, с которым возможно найти компромисс, куда, в конце концов, легче избраться. В такой ситуации местное самоуправление перестает быть символическим жестом гражданского участия и становится точкой столкновения политических интересов реальных людей, а не высокопарных абстракций. Конечно, ситуация реальной и имеющей шансы на успех борьбы мало представима, когда центр принятия решений не просто переехал за 200 км от проблемы, но фактически назначается региональной властью. А та, в свою очередь, назначена или, как минимум, согласована Москвой, при поддержке каких-нибудь интересантов-олигархов.

Наличие этого локального фильтра, через который проходит большой объем политических, экономических и корпоративных решений, долгое время создавало для властей определенные сложности. Если смотреть на происходящее не только как на политический, но и как на экономический процесс, становится видно, что муниципальная реформа — это попытка снизить транзакционные издержки управления страной. Для крупных сетевых капиталов, девелоперов, ритейла, инфраструктурных компаний и региональных администраций наличие большого количества локальных центров принятия решений — преимущественно экономическая проблема.

Речь о необходимости договариваться с множеством муниципальных структур, учитывать локальные интересы, сталкиваться с сопротивлением на местах. Этот фильтр не был полностью неподконтрольным или особенно строптивым, но он был очень дисперсным. Он требовал постоянного микроменеджмента, постоянного согласования решений на множестве локальных уровней. Именно поэтому муниципальная реформа так хорошо сочетается с общей тенденцией монополизации российской экономики.

Хотя в стране фактически существует запрет на политизацию многих тем, люди все равно способны увидеть связь между ухудшением своей жизни и политическими решениями. Именно с этим связаны такие истории, как выступления в поддержку Фургала, протестное голосование или ситуации, когда неизвестный кандидат неожиданно побеждает представителя власти на выборах местного уровня. Протестное голосование здесь — способ сказать «нет» мальчикам и девочкам, которые прошли курсы повышения чиновничьей квалификации и теперь воспринимают себя агентами просвещения.

Реакция общества и предложения левых 

Но возникает другой вопрос: что в этой ситуации делать обществу? И второй вопрос: какой должна быть программа демократических левых, направленная на преодоление этой ситуации?

Со стороны либерального лагеря часто можно услышать предложения о масштабных законопроектах, которые будут приняты после прихода к власти «хороших людей». Предполагается, что эти люди проведут в стране справедливые и нужные реформы. Однако подобная перспектива упускает главный вопрос: каким образом сделать эти реформы демократическими? Обычно ответ сводится к процедуре выборов, которая должна дать мандат реформаторам. Но здесь сразу возникает несколько проблем.

Во-первых, непонятно, как именно в нынешних условиях будут проведены такие выборы. Во-вторых, даже если представить, что в Государственной Думе (предположим) окажется условное большинство реформаторов — 200 или даже 250 человек, — достаточно ли этого мандата для масштабного демонтажа репрессивного законодательства и проведения глубоких политических и экономических преобразований? Честно говоря, подобная картина выглядит довольно утопично. Более того, есть сомнения, насколько демократичен такой подход.

Неужели несколько десятков человек, даже благонамеренных и профессиональных реформаторов, могут решать за 140-миллионную страну, как именно ей жить?

Если представить себе действительно масштабные изменения в России (а немасштабные уже, видимо, невозможны), то они неизбежно будут конституционными по своей сути, то есть переучреждающими. Но как может выглядеть по-настоящему демократический мандат на такой пересмотр? Сложно представить, что он будет сосредоточен в руках узкой группы профессионалов. Никому не хватит  административной и политической силы, чтобы провернуть такие изменения «под столом».

Да и, будем честны, на либеральном фланге существует кризис профессионализма предполагаемых реформаторов. Бесконечные ошибочные прогнозы, неловкие попытки анализа происходящего, неспособность сформулировать внятную стратегию — все это говорит о том, что людям, считающим себя реформаторами, еще предстоит чему-то научиться, прежде чем они смогут предложить стране действительно убедительную программу преобразований.

Именно поэтому, учась на ошибочных стратегиях оппонентов, левым не стоит питать иллюзий относительно программизма и дирижизма.

Невозможно рассчитывать на ситуацию, в которой некая лучшая политическая сила, собрав несколько десятков экспертов — экономистов, экологов, специалистов по трудовым правам, образованию и науке — затем просто имплементирует готовую программу изменений.

Так не будет. Это иллюзия.

Мы не хотим сказать, что политические программы не нужны. Безусловно, политические силы оцениваются в том числе по качеству и целостности своих программ, по реалистичности и способности отвечать на социальные, политические и экономические вызовы. Но важно помнить, что программные упражнения — это именно упражнения. Политическая реальность всегда гораздо шире любой программы.

Я думаю, что главная политическая задача в возможный период перемен будет заключаться в формировании социальной базы, потенциально готовой поддержать демократический прогрессивный политический проект. Нерв будущей политической борьбы в рамках «окна возможностей» — это борьба за умы и сердца активных людей. Речь идет о тех самых активистах на местах, которые переживают за экологию своего региона, выступают против мусорной реформы, сталкиваются с последствиями оптимизации здравоохранения или участвуют в забастовках на предприятиях.

Это люди, которые, с одной стороны, не встроены в коррупционные политические связи, с другой — готовы брать на себя разумные риски и пытаться что-то менять.

И здесь возникает два ключевых вызова.

Первый состоит в том, что в ситуации политической турбулентности будет создаваться широкий демократический мандат, потому что изменения неизбежно будут носить конституционный характер. А значит, нужно быть готовым всячески помогать его формированию.

Второй вызов связан с закреплением нас, демократических левых, в социальной базе. Нужны будут люди, которые разделят наши убеждения или хотя бы будут готовы нас слышать.

Именно поэтому — согласно идеям радикальной демократии — одним из  инструментов может стать советизация страны.

Здесь необходимо сразу сделать важное уточнение. Под советизацией мы понимаем не механическое воспроизводство практик начала XX века. Да, левым всегда интересно размышлять о периодах успехов левого движения, но мы понимаем, что общество и историческая ситуация кардинально изменились.

Однако мы видим большой потенциал в том вакууме, который сами российские власти создают сокращением муниципальных советов. У людей возникает ощущение, что у них забрали нечто, потенциальное способное стать их политическим правом.  Мы не видим справедливости в том, чтобы сначала некая просвещенная команда реформаторов провела конституционную реформу, потом занялась политзаключенными, затем экономическими реформами, и только после этого — административными и муниципальными вопросами.

Мы считаем, что шагом номер ноль должно стать переоткрытие муниципальных советов, а также советов на предприятиях и в учебных заведениях.

Причем речь идет не обязательно о структурах, созданных в соответствии с каким-либо законом. Люди способны объединяться и самоорганизовываться самостоятельно, чтобы решать собственные проблемы.

Но сами мы не можем быть дирижерами такого процесса. Для этого нет ни сил, ни возможностей, да и вообще это смотрится неприглядно. В этом и состоит демократия: люди сами определяют круг проблем, способы и формы их решения.

Как именно будут называться такие структуры, не имеет принципиального значения. Советы, гражданские ассамблеи, собрания или даже земские органы…

Суть не в названии, а в том, чтобы страна покрылась сетью гражданских политических ассоциаций, пытающихся договариваться о будущем.

Однако подобная стратегия порождает и серьезные опасности.

Первый вызов связан с тем, что, не являясь массовой федеральной силой, невозможно гарантировать влияние на происходящее внутри подобных советов. Более того, локальная политика всегда балансирует на очень опасной грани. В кризисных ситуациях, когда изменения происходят слишком быстро, люди оказываются фрустрированы и напуганы. За последние десятилетия политическая мышца общества в значительной степени атрофировалась. Поэтому существует риск, что часть подобных советов получит правый крен. Это может проявляться в антимигрантских настроениях, локальном шовинизме, других формах реакционной политики.

Второй вызов заключается в том, что подобные советы, не являющиеся регулярными органами власти, не будут обладать закрытым, да и вообще каким-либо  перечнем полномочий.

Если посмотреть на исторические и современные примеры — например, квартальные ассамблеи в Аргентине или собрания в Сербии, — можно увидеть, что подобные структуры часто функционируют прежде всего как органы координации протестов. Наша же задача состоит в другом: в том, чтобы эти советы осознавали свое полноценное политическое значение и включались в широкий процесс обсуждения того, как вообще должна быть устроена страна.

Главным ответом на оба этих вызова является создание мощной платформы муниципального социализма.

Что это означает? Это означает, что организационные и программные усилия должны быть направлены на работу с активистами и самоорганизующимися людьми, которые будут искать формы коллективного действия в условиях кризиса центральной власти.

Если посмотреть на примеры муниципального социализма в Италии, Британии или США, то можно заметить одну общую проблему. Даже успешные муниципальные проекты часто оказывались изолированными от более широких политических движений и национальных партий.

Именно поэтому внутри движения должна существовать сильная и убедительная платформа муниципального социализма — такая платформа, которая сможет объединять людей, готовых участвовать в подобных процессах и видеть в них не только локальную, но и общенациональную политическую перспективу.