На голове его колпак,
Но околпачен будет враг.

Серый бетонный пол, затёртый до лоска сотнями тысяч шагов, и тот не отражал проблеска света, искорёженного серостью барака усиленного режима. Из чаши Генуя, некогда бывшей белым фаянсом, а теперь — вдавленным в пол пожелтевшим толчком, шёл непрерывный код поведенческого конденсата, заполнившего текстуру стен. Со всех сторон он направлялся к крану над раковиной с облупленной, проржавелой эмалью. Раковина служила камерой фазовой сборки. Она наполнялась облаком нестабильных вероятностей.

Всё прекратилось, и в один момент пошёл обратный процесс. Камера начала ужимать код в твёрдый когнитивный узел, осаждая в нём данные будущей личности. Первой пропечаталась квантовая подпись — уникальный некопируемый паттерн: БУР. Далее — доминанта, контур воли и восприятия, речевая матрица.

Раздался тяжёлый неприятный звук отпираемого засова. Многократно выкрашенная железная дверь медленно отворилась наружу. Анорексично стройный андрогин в латексном комбинезоне, бесшовно переходящем в ботфорты Louis Vuitton на высоких шпильках, зашёл в камеру, словно шагая по подиуму. Правая рука грациозно поддерживала талию, в левой болталась деревянная кукла.

Поравнявшись с раковиной, дядюшка Кал в образе Карабаса развернулся, зафиксировав поворот, как это делают модели, и швырнул куклу в парашу. Повернул голову вправо и уставился на своё отражение в куске затёртого полужёлтого зеркала. Его густой макияж выдавал в нём танцора дешёвого кабаре, где профессионализм заменяют безмерным количеством стразов, купленных оптом на AliExpress. Он сложил губы трубочкой, проверяя, насколько ярко они накрашены.

Довольный собой, дядюшка Кал положил вторую руку на талию и стал смотреть, как квантовый пакет впитывается в кран, следует по стене к толчку и обволакивает паутиной нелепо сложенное пополам тело CGI. Непонятно, для чего был весь этот антураж, когда КП Бура можно было создать сразу одним ядром и завернуть его в оболочку. Кукла меняла форму и структуру.

Холодные точки глаз пугающе замерцали тёмно-синим неоном. На грубо отёсанной голове проступала идеально прорисованная улыбка с уголками вниз. Поверх неё то и дело возникал отдельный голографический экран с подрагивающей рябью чёрно-белого оскала. Вместо носа торчал штопор для открывания бутылок.

Бур висел в паутине голограммы со смешно опущенной головой. Его колпак с кисточкой-крестом был весь в заплатках, грубо зашитых цветными нитками. Последний штрих — хромовые сапоги с засохшими пятнами крови.

Кал сам доштриховывал ядро поведенческим конденсатом, создавая функционально эквивалентную копию. Красные угольки глаз андрогина всё время бегали по телу Бура, пропечатывая психопрофильный композит, проецируемый из котла.

Реплика Буратино с вынутым чудом вздрогнула. Судорожно дёрнув головой, Бур уставился на дядюшку Кала и мерзким голосом запел:

И вот сижу опять в тюрьме,
Не светит солнце больше мне.
На нарах, бля, на нарах, бля, на наарах.
Настала лучшая пора,
Мы закричали, бля, ура!
Свобода, бля, свобода, бля, свобоода.

Голова передёрнулась. Бур уставился в стену. Потом сел, опустил голову и обмяк. Подхватив куклу, дядюшка Кал притянул её спиной к своей груди. Глядя на своё творение в зеркале, он в то же время любовался своими бровями.

Неоновая слеза скатилась по деревянной выпуклой щеке.

— За что? Я чувствую тяжесть установок, но я же не такой. Я хочу… — Он задумался. — Я хочу любви.

Дядюшка Кал с размаху ударил Бура по лицу.

Со стен потекла музыка — «Зима» Вивальди. Резкие, рвущие звуки скрипки сползали на камеру тяжестью паузы, в которой завис дядюшка Кал. Он долго смотрел на отражение Бура в зеркале. Его ботоксные губы слегка подёргивались в такт красным огонькам глаз, мерцающим гневом. В тот момент, когда скрипка обрушила всю мощь, он втянул носом содержимое и смачно плюнул в зеркало.

Этот плевок прозвучал как выстрелившая пробка из бутылки «Вдова Клико», открываемой шашкой русского офицера, склонившего Францию к своим ботфортам. Тягучий жёлтый плевок шипел, медленно сползая вниз. Он оставлял рубленый след на лице Бура. Стекая по глазу, слюна потушила его, превратив в серое мёртвое бельмо.

Под взглядом Кала гладь зеркала налилась красновато-дымчатым оттенком. Пошла повторная пропечатка.

— Будешь ныть — я заберу и второй глаз. Запомни: ты говно! Ты делаешь одни гадости и делаешь это специально, потому что ты говно!

Он тряхнул куклу, поднеся её вплотную к зеркалу:

— В тебе нет ничего, кроме желчи, сарказма и яда.

В синем неоне единственного глаза что-то промелькнуло. Бур поднял голову, упёр руку в своё отражение и, натянув улыбку вниз, сказал:

— Кто наши враги, господин?

Кал просиял. Его голова озарилась ореолом света из синих точек с иголками. Он убрал руки от Бура, отступил назад и уселся на откидную шконку с полосатым матрасом. Бур же продолжил висеть в воздухе и смотреть на хозяина через зеркало.

— Все. Наши враги — абсолютно все.