***
Поэзия «общего знаменателя»
В последнее время современная поэтическаясредасталкивается с перепроизводством одинаковости.
Если мы уберём из критических рецензий привычные маркеры вроде «актуального дискурса» и «рефлексии травмы», то обнаруживается весьма узнаваемый «конвейер» интонаций и приёмов.
Наблюдения за литературной средой в последние пару лет вызывают парадоксальные ассоциации; будто тексты некоторых молодых авторов произведены одним усреднённым сознанием.
Индивидуальный голос, традиционно считавшийся одним из главных критериев поэтической силы, всё чаще уступает место коллективному речевому груву. Речь идёт не только о тематических совпадениях: одни и те же темы могут и должны порождать совершенно разные по собственному «ДНК» произведения.
Гораздо интереснее — сходство способов видеть, строить фразу и организовывать текст. Но именно здесь обнаруживается та самая одинаковость, которая не всегда заметна при поверхностном прочтении.
Насегодняшний день особенно заметен минималистичный верлибр — с бытовой конкретикой, намеренной незавершённостью, пост/мета/ироничной интонацией и нарочито инфантильным взглядом на действительность.
По канону жанра, выделяются узнаваемые наборы приёмов:
короткие фразы, обрывки наблюдений, надрывная интонация, намеренно простой словарь и детские кривляния.
Сам по себе такой способ письма несегодняшнее открытие и вполне имеет право на существование.
Минимализм не всегда равен примитивности, верлибр не обязан быть сложным, чтобы считаться хорошим.
Но когда автор/ка начинает воспроизводить не столько саму поэтику, сколько её внешние признаки, возникает закономерный вопрос: где заканчивается индивидуальный выбор и начинается подражание признанному образцу?
Причины данного явления связаны и с доступностью определённых способов письма, и с устройством нынешней литературной среды.
Нарративный верлибр с бытовой конкретикой превратился в один из наиболее простых способов входа в литературу. По своей изначальной природе эта форма поэзии не проще других: отсутствие рифмы, регулярного размера не освобождает автора от работы с ритмом, синтаксисом, композицией и внутренней логикой текста.
Однако низкий порог входа нередко принимают за отсутствие технических требований. В результате освоение возможностей свободного стиха в его нетривиальном значении подменяется воспроизведением его внешних признаков.
Один и тот же набор приёмов обслуживает разные биографии, но на выходе получается сходная интонация.
Работа с деталями повседневности не становится художественным открытием только потому, что автор обратил на неё внимание. Фрагментарность, в свою очередь, не гарантирует сложности мышления.
Так возникает инфляция формы: приём остаётся узнаваемым, но утрачивает различительную черту.
Ещё одно значимое обстоятельство — то, каксегодняскладывается творческая биография автора. Большинство поэтов предыдущего поколения начинали без ясного представления о том, какой должна быть современная поэзия. Они писали подражательные тексты, пробовали и нащупывали разные жанры и формы, переходили от силлабо-тоники к верлибру, от любовной лирики к эпосу, от традиционализма к авангарду и проч.
Публиковали практически всё — удачное и неудачное, учились на собственных ошибках, к слову — набивали руку и со временем вырабатывали отношение к языку и форме. Этот путь был неравномерным, порой сопровождался откровенной графоманией.
Но в нём было то, что невозможно заменить готовыми ориентирами: необходимость самостоятельно находить свой способ письма.
Для некоторых нынешних молодых авторов этот маршрут выглядит совсем иначе. Они могут довольно рано попадать в журналы, получать редакционную поддержку и внимание литературной среды. Их публичный корпус с самого начала смотрится собранным: публикации в нескольких изданиях, участие в проектах, премиальные подборки.
При этом главным ориентиром всё чаще становятся не классики и даже не широкий спектр предшественников, а уже состоявшиеся ровесники и их стилистические решения.
Так формируется цикл взаимного подражания: авторы ориентируются друг на друга, перенимают близкие интонации, а затем сами закрепляют их в качестве некой нормы и абсолюта.
Разумеется, ранние публикации не являются недостатком, как и знакомство с современной литературой не должно превращаться в обязательное паломничество к классикам. Вопрос в другом: насколько самостоятельно автор выбирает свою поэтику?
Насколько хорошо понимает её технические и художественные возможности? Публикация может подтвердить интерес к автору, но не заменит внутреннюю работу.
В закреплении данной тенденции определённую роль играют и литературные институции.
Не обязательно вследствие сознательного сговора — но, во многом это связано с устройством их работы.
Журналы, издательства, премии и так далее нуждаются в новых именах, заметных подборках и убедительных основаниях для дальнейшего существования.
В такой системе соответствие уже сложившимся ожиданиям может становиться для автора дополнительным преимуществом.
Показательно, с какой скоростью отдельным дебютантам порой приписывают значение поколенческого события.
При этом содержательный разбор конкретных текстов отходит на второй план. Сетевые связи, редакционная репутация, принадлежность к определённой литературной среде могут влиять на видимость автора не меньше, а иногда и больше, чем качество его работы.
Но и это не означает, что всякая институциональная поддержка обусловлена конъюнктурой или что редакционные решения заведомо несостоятельны.
Впрочем, когда узнаваемость и соответствие ожиданиям начинают работать как самостоятельные критерии отбора, литературнаясредарискует воспроизводить собственные предпочтения вместо того, чтобы проверять их текстом.
В подобных условиях логично возникает замкнутый круг. Одни и те же интонации получают критические подтверждения, становятся ориентиром для новых авторов, а их дальнейшее распространение воспринимается как свидетельство актуальности выбранной поэтики. Экспертный язык в таком случае не столько объясняет художественную работу, сколько утверждает и вводит в оборот уже привычный способ письма.
Вместо разговора о том, что именно сделано в тексте, обсуждение нередко сводится к тому, насколько убедительно он соотносится с актуальной повесткой.
На этом фоне заметнее отношение к альтернативным поэтическим оптикам.
Силлабо-тоника, тонические стихи, сложная строфика, метапоэтическая конструкция / деконструкция, гибридные формы и другие виды письма не исчезли и не утратили художественного потенциала.
Однако, смею сказать, что в некоторых сегментах современных литературных пространств их по-прежнему воспринимают как нечто заведомо устаревшее или не соответствующее нашему времени.
Порой достаточно предъявить текст с регулярным размером, чтобы разговор о его содержании подменился вопросом о том, почему автор вообще продолжает писать «как в XIX веке».
Это уже не критический анализ, а реакция на формальный признак. Ни верлибр, ни силлабо-тоника, ни авангард не обладают исключительным патентом на современность. Форма не становится актуальной только потому, что её предпочитает определённая редакция или литературный круг.
Традиционное стихосложение, в свою очередь, не становится анахронизмом лишь из-за своей истории. В конечном счёте всё определяется тем, что автор делает с выбранным инструментарием.
Показательно и то, как литературнаясредареагирует на саму критику. Попытки обсудить тенденции, назвать слабые места определённой поэтики или указать на повторяемость приёмов чаще всего встречают не содержательный ответ, а агрессивную реакцию со стороны авторов и отдельных представителей литсреды.
Критика воспринимается как личное нападение, несогласие — как попытку обесценить целое поколение, а разговор о художественных критериях — как отрицание права на жизнь определённой формы письма.
В результате критика конкретного текста объявляется неприятием верлибра, разговор о стандартизации — нападением на молодых авторов, а требование художественной самостоятельности — консерватизмом.
В то же время не вся критика обязана быть комплиментарной, чтобы оставаться добросовестной. Она может быть ошибочной, порой быть излишне резкой и субъективной, однако следует обсуждать её по существу.
Если любое замечание заранее объявляется враждебным, литсредалишает себя одного из инструментов развития — возможности различать удачное и неудачное, сильное и слабое, самостоятельное и вторичное и проч.
Стандартизация затрудняет и восприятие произведений, которые требуют иной читательской оптики.
Сложная композиция, многоязычие, нестандартная организация речи не гарантируют художественной состоятельности. Сложность может быть содержательной необходимостью, но может оказаться лишь декоративным нагромождением. Важно то, производит ли выбранная форма смысл, который невозможно получить простым накоплением эффектов.
Тексты, действительно работающие с языком как с материалом, нередко требуют больше времени и внимания, чем позволяет привычный режим литературного потребления.
Их нельзя оценить по одному тематическому маркеру или быстро встроить в готовую критическую схему.
Если редакционная и критическая практика ориентируется преимущественно на легко распознаваемые признаки актуальности, произведения с другой организацией смысла оказываются в менее выгодном положении. Это не значит, что всякий сложный текст несправедливо отвергнут.
Но сами критерии отбора и оценки могут оказаться недостаточно гибкими, чтобы заметить работу, которая не укладывается в привычные представления о современной поэзии.
Есть ещё одно противоречие. Разговор о развитии современной поэзии ведётся в условиях крайне ограниченной читательской аудитории.
Литературнаясредаактивно обсуждает публикации, премии, редакционные решения и новые имена. Но всё это зачастую происходит внутри довольно узкого круга авторов, редакторов, организаторов.
Поэты читают поэтов, рецензенты пишут для коллег, а обсуждение художественных процессов редко выходит за пределы профессионального и окололитературного сообщества.
Конкуренция за внимание внутри среды становится всё заметнее, хотя само пространство читательского внимания остаётся небольшим.
В такой ситуации особенно опасно принимать внутреннюю известность за общественную востребованность.
Количество публикаций, репостов, профессиональных упоминаний ещё не свидетельствует о том, что произведение нашло своего читателя.
Литературная институция может обеспечить автору видимость, но не гарантирует длительного интереса к его текстам. Когда критический разговор сводится к взаимному подтверждению уже сложившихся вкусов, проверить эти вкусы за пределами собственного круга становится всё труднее.
Мода на определённую поэтику неизбежна: литературнаясредавсегда вырабатывает предпочтительные формы и способы разговора о них.
Проблема начинается тогда, когда предпочтение превращается в негласную норму, а соответствие ей подменяет оценку произведения. Разнообразие авторских имён в таком случае перестаёт означать разнообразие самой поэзии.
Перспективы современной поэзии в ближайшем будущем выглядят туманно. Не потому, что верлибр исчерпал себя, молодые авторы разучились писать или традиционные формы непременно должны вернуться в центр литературного процесса. Дело в другом: отдельные сегменты среды всё хуже переносят внутреннее несогласие, охотнее воспроизводят собственные эстетические привычки и реже выходят за пределы узкого круга взаимного признания. Пока критика воспринимается как угроза, альтернативные оптики остаются на периферии, а институциональная видимость подменяет читательский интерес, говорить о полноценном разнообразии поэтического процесса преждевременно.
Со временем конкретные темы, интонации и критические формулы утратят актуальность. Останутся тексты, в которых форма не служила пропуском в литературную среду, а становилась способом мышления. Именно такие тексты способны выдержать чтение за пределами обстоятельств, в которых получили признание.
В конечном счёте вопрос не в том, какой поэзиисегодняследует отдавать предпочтение. Вопрос в том, останется ли у современной литературы пространство, в котором разные способы письма могут не просто сосуществовать, но и вступать в содержательный спор. Без такого пространства поэзия рискует превратиться в производство узнаваемых текстов для узкого круга людей, которые заранее знают, что именно хотят в них увидеть.