Гретель была старше Гензеля на восемь лет. В день его рождения, завернутая шарфом до самых глаз, она пришла со школы и увидела отца, в окружении бутылок. Они означали одно из двух: всё слишком плохо или слишком хорошо. И то, и другое заставляло пол шататься.

"Сходи за пивом, — бросил отец, — у тебя брат родился". Не пойти было нельзя. Гретель вышла обратно на мороз. Брат не был реальностью; зато был холод.

Мать вернулась из больницы неделю спустя, издерганная, измученная. Дом наполнился детским криком и ссорами взрослых.

Девочка плакала, пока никто не видит. Когда видели — делала, что говорят, стараясь как можно меньше задевать чувства родителей.

До рождения младенца мать любила Гретель, как могла, отец, как мог, убеждал, что любит. Теперь их любовь сравнялась. Они исповедовались ей по очереди, жалуясь друг на друга. В то же время, крик младенца, разбитая чашка и нелады в их отношениях равно были её виной. Они объединялись в том, что называли воспитанием. У этого был аргумент: ты старшая.

Отец и раньше не стеснялся применять силу, особенно когда был пьян. Хватал дочь за ногу и тащил по полу, угощая, с размаху, бляхой от ремня. Говорил, что она, своим поведением, вынуждает его применять наказания. Что ему это не нравится, но иначе с ней никак. Он делал это в отсутствие матери. Успевал, пока она отлучалась в магазин, или уходила, после ссоры, с коляской к родственникам.

Шло время. Друзей в школе у Гретель так и не появилось. Учеба была ещё одной повинностью, как мытьё стекол и чистка картошки. Её не трогали, но и не стремились с ней общаться. Нескладная, коротко стриженная, не смотрит в глаза, а если смотрит, то сжавшись, как пружина за миг до отскока — от таких лучше держаться подальше.

Гретель носила Гензеля на руках в детский сад, дышала на коченеющие пальцы, свои, большие, и брата, маленькие. Успокаивала его по ночам, когда он просыпался, говоря: тише, не буди их, давай решим это сами, только не плачь. Она представляла, что ему влетит, как покраснеет его тонкая кожа, вслед металлу, и прижимала малыша к себе, еле слышно обещая: я этого не допущу.

Когда Гензелю было четыре, он уронил тарелку с кашей. Густые комки разлетелись по ковру. Отец выругался и замахнулся на сына. Гретель сама не поняла, как оказалась между, подлетев с другого конца комнаты, и не просто подставилась под удар, а со всей силы врезалась мужчине в живот, крикнув: "Не смей его трогать!"

Ярость отца переключилась на взрослую дочь. Он тут же ударил её по лицу, повалил на пол и принялся бить, не разбирая частей тела. В какой-то момент она перестала их чувствовать. "Я проучу тебя, дрянь! — врывалось в уши сквозь звон, — будешь знать, как уважать старших!". Мальчик плакал и пытался вмешаться. Под горячей рукой упал на пол. Кровь пачкала паркет. "Её тяжело отмыть", — думала Гретель (мыть пол было её обязанностью). "Отойди, Гензель, иди в свою комнату", — пыталась сказать четко; получился хрип.

В двери повернулся ключ. Вошла мать. Увиденное поразило ее до такой степени, что сумка с продуктами вывалилась из рук прямо на пол. Повисла тишина. "Гретель, — сказала женщина, очень тихо и очень веско, — иди умойся. Собери брата. Мы уходим".

Дочь встала, шатаясь. Отец вдруг отрезвел. Пытался умолять жену остаться. Клялся, что сорвался, но больше такого не допустит. Гретель подняла Гензеля на руки, унесла в ванную. Включила воду. Начала его умывать, пачкая ещё сильнее. Вода глушила голоса. Только спустя время до нее дошло, что нужно сначала очистить себя. "Тихо, милый, я сейчас", — сказала она малышу. Перевела взгляд в красное зеркало. Утопила лицо в воде из ладоней, потерла кожу. Руки тряслись. На лбу оказалось рассечение. Оно не желало закрываться.

Кое-как замотав голову тряпкой из стиральной машинки, девочка рискнула открыть дверь. Мать, как стояла у двери, так и оставалась, с сумкой в руках. Отец ползал возле нее на коленях, продолжая просить. Как собирала себя и брата, Гретель почти не помнила.

Спрятались у сестры матери: женщина, девочка и ребенок. Квартира была просторнее, хотя так же состояла из двух комнат. Как только тетка увидела Гретель, с перевязанной головой, она воскликнула: "Что случилось?" Девочка ответила: "Отец хотел побить Гензеля". Мать заплакала. Тётка округлила глаза: "Он же совсем маленький… Бить ребенка — хуже, чем убийство. Нужно идти в полицию". Они не пошли. Но это стало причиной развода. На лоб наложили швы. Остался шрам: продолговатый крест.

Стало намного лучше. Дети росли. Семья переехала в отдельную квартиру. Мать снова любила Гретель, как раньше, до появления Гензеля. Она ударилась в карьеру. Злость на отца придавала ей сил. Теперь у детей было всё необходимое и даже "комфортные излишества". Телефоны последней модели, любые игрушки, поездки.

Гретель не заметила, в какой момент начала пропускать её насмешки в адрес Гензеля, колкие замечания (он рос полненьким), сравнения с отцом в любой ситуации, когда мальчик раздражался. Гретель всегда была миротворцем, внутри дома. Гнев вырывался из неё в школьных драках. Она продолжала делать всё, чтобы защитить брата, но этого было недостаточно. Под удар можно подставить свое тело. Но что подставить под слова?

Всего вдоволь: жаловаться, казалось, не на что. Гретель говорила: "Мама, он не нарочно, он ещё маленький и не понимает, как тебе тяжело". Гретель говорила: "Милый, мама на самом деле не думает того, что говорит, она устаёт на работе, боится располнеть, ей больно помнить отца". Гретель оправдывала зло, потому что не могла его остановить. Каждый раз, когда она шла, после ссор, слушать мать и утешать её, предательство ещё глубже проникало в её кожу, как кровь в паркет. Ей казалось, если она выступит против матери открыто, брату станет хуже, но, разве может быть что-то хуже, чем медленный яд?

Женщина приходила домой, красивая и непредсказуемая. Дети, чем бы ни были заняты, затихали. Когда не знаешь, чего ждать, лучше готовиться к худшему. Ребенок, по сути, остался всего один: восьмилетний Гензель. Он ненавидел себя, считал причиной всех бед, жалел, что родился. Легче обвинить того, кем являешься, чем того, от кого зависишь. На месте его сестры было шестнадцать лет срока, грустные, в поллица, глаза, шрам и огромный комок пустоты. Она никогда не считалась маленькой.

Гретель строила планы побега. Читала в интернете о насилии и его разновидностях. Узнала, что удар — не единственный способ сломать человека изнутри. Наблюдала за матерью, изучая ее, как систему. Училась нейтрализовывать гнев, вставая между ней и братом. Когда-нибудь они смогут уйти. А пока — она обнимала его и ждала. Ждала, пока они оба вырастут.