Адам родился красивым. Другие дети были красные и сморщенные, но он, появившись на свет, вызвал у акушерки восклицание: «Боже, что за чудо!» Говорили, что малыш даже кричал гармонично: попадая точно в ноту ля, как живой камертон.

У него были две старшие сестры, но те, к сожалению, не отличались выдающимися данными: обычные девчонки. Как из того же генетического набора появилось нечто совсем другое, оставалось загадкой для всей семьи. Сам Адам не считал себя "чудом" или чем-то необычным. Лицо в зеркале было одно и то же, и мало чем, день ото дня, отличалось от самого себя.

В семье происходило всякое: ссорились, мирились, кричали и извинялись. Сёстры любили младшего братика, играли с ним, по отдельности и вместе. Отец покинул их за день до того, как сын впервые отправился в школу (с большим букетом, в наглаженном костюмчике, со слезами на глазах). Мать повторяла: всё будет хорошо. Хорошо не стало.

Одноклассники невзлюбили Адама. Есть много слов, которые означают обычные, совсем не обидные вещи, но их используют для оскорбления красивых мальчиков. Например, "девчонка", "конфетка", "педик".

Он спросил у сестер, о чем — последнее. Старшая ответила, что так грубо называют мужчину, которому нравятся мужчины, хотя в этом нет ничего плохого. Адаму нравились девочки. Его попытка объяснить, что пацаны из класса ошибаются, провалилась. Пришлось отправиться в кружок единоборств, как посоветовала средняя сестра. Таким образом он смог делать больно обидчикам, но счастья ему это не добавило. Дружба оказалась невозможна.

Адам рос, окружённый женскими симпатиями, не воспринимая их как нечто, чего может не быть. Оценки у него всегда были чуть лучше, чем он заслуживал, соседки по парте чуть активнее, чем ему бы хотелось, популярные барышни чуть настойчивее, в желании с ним погулять, чем это было бы уместно. Интерес к отношениям не успевал развиваться: всё было уже готово и ждало его внимания.

Он искал сферу, где сложно, среди простого. Пришел к исследованию мира. И обнаружил, вместо ответа, к которому привык, большой знак вопроса. Никто ничего не знал. Вопросы были поважнее, чем другой, "почему ушел отец". Тот изредка появлялся, дарил детям подарки. Визиты были внезапными и странными, как дождь в степи.

Сверстники Адама увлекались спортом, он — бозоном Хиггса. Они курили в компании друг с другом, он — с книгой Стивена Хокинга. Его манили цифры. Цифры давали точность, которой недоставало жизни.

После школы парень поступил на астрономический факультет самого престижного университета страны и уехал в столицу, чтобы посвятить себя науке. Засыпать на горе учебников давно вошло в привычку. Знакомые его матери качали головами "жаль, не в театральный, такие данные пропадают" (хотя Адам ни разу не играл в постановках и не обнаруживал способности перевоплощаться) и "повезло ему" (многозначительно, будто Адам лично обслужил приемную комиссию, чтобы быть принятым).

Он никому не говорил, что от восхищения окружающих его давно тошнит, а порезать себе лицо — было бы хорошей идеей, если бы помогло отвлечь от него внимание. Тем более, не упоминал, что не пытается сближаться с людьми; дрочить в сторонке — куда безопаснее. Нельзя пользоваться пьяными, говорили сёстры. Очарованный — тот же пьяный, хотя пьянит его гормональный, а не алкогольный коктейль. Сознавая своё влияние на других, сознаешь и свою опасность.

Первый семестр был самым счастливым временем в его жизни. Молодой искатель радовался, что он наконец-то в своей среде. Преподаватели здесь судили по делу, а не как в школе. Он уже не был декорацией чьих-то жизней. Или те, для кого — мог бы стать, научились лучше себя контролировать. Пришло время проверки знаний.

В день первого экзамена сосед по комнате позвал Адама в бильярд вечером. Студенты оставались людьми, не только исследующими, но и живущими. Пока шли в корпус, обсуждали далёкую туманность. Подруга соседа по комнате повторила приглашение. Он сказал: "Ага, посмотрим", — и вернул разговор к туманности.

Холодное солнце лилось сквозь тучи. В аудитории, вместе с прочими, оказалась невидимка — одежда закрывала всю её кожу. Джинсы, высокие сапоги на плоской подошве, кожаная куртка, перчатки с пальцами, платок и темные очки. Ребята шептались. Мозг Адама решал головоломку. Незнакомые — дистанционщики, это ясно. Но ислам не предписывает закрывать глаза, внутри помещения, и с чего бы мусульманке одеваться так брутально? Адам вздохнул и, с усилием, перевел взгляд на чистый лист перед собой: нужно было готовиться к ответу.

Могло показаться, что она свободна от взглядов. Но на неё так же, как и на него, смотрели многие и так же, как его — не видели.

Он попытался познакомиться с ней после экзамена, на выходе из аудитории. Платок оказался балаклавой с прорезью для глаз, из которой торчали очки. С кожей переносицы было что-то не так, та выглядела сморщенной и стянутой. "Привет", — дружелюбно начал Адам, с уверенностью человека, которому не отказывают. Незнакомка, дернувшись от звука всем телом, прошла мимо, не поворачивая головы и не оглядываясь. "Извини", — донеслось от уходящей, сдержанным меццо. Адам не знал, как поступить. Бежать вслед было бы глупо. Он остался на месте. Подошёл к окну, чтобы увидеть, как девушка в балаклаве надевает мотоциклетный шлем и уезжает на байке в неизвестном направлении.

В бильярдную не пошел: читал про туманность. Эволюционировал, из картинки, в человека.

Встретив закрытую девушку во второй раз, Адам уже не пытался заговорить. Кивнул ей, показывая: я тебя вижу. Она не ответила, но заметила: лицо, в момент кивка, было повернуто в его сторону. На приветственный кивок в третью их встречу (видимо, убедившись, что он не смеётся), она кивнула в ответ.

Позже он случайно выяснил её имя: Белль. В ответ преподавателям звучал голос, сквозь балаклаву, вибрирующий не на тех частотах, которых ожидаешь (ему хотелось слушать ещё). Возле рта на ткани была прорезь: сквозь неё она вставляла трубочку, чтобы пить. Переносица, которую он разглядел, была шрамом. Не со шрамом; шрамом — вся. Идей, что могло случиться, было так много, что не было ни одной.

На четвёртый раз Белль подошла к нему сама. Протянула руку в перчатке и представилась, по фамилии. Адам пожал её, ответив тем же, но с именем. В перчатке недоставало пальцев. "Что ты тогда хотел сказать? — спросила она. — Когда я ушла". "Без понятия, — признался он. — Хотел сказать что угодно. Это казалось важным". "Ничего себе, — удивилась она. — Честно говоря, мне непросто общаться с людьми. Я и сейчас не уверена, что это хорошая идея". "Но ты, тем не менее, здесь, — возразил он. — Почему?" "Я думаю… — замялась она, — я наблюдала за тобой. Похоже, тебе действительно интересно то, зачем мы тут все собрались". "Мне мало что, кроме этого, интересно", — откликнулся он. "Это очень странно, при твоей внешности", — произнесла она. "Внешность — вообще странное дело, — пожал он плечами. — Тебя не видно, меня тоже. Лицо отвлекает". "Теперь поняла, — она почти прошептала, очень сдавленно. — Ты надеялся, что сможешь поговорить без всего, связанного с лицом". Адам кивнул. Белль кивнула, не ожидая ответа. Больше эту тему они не поднимали. Тем было много.

Их развело время; время собрало их обратно. Они обсуждали то, как оно работает, где возникло и куда движется. "Я вижу большой взрыв, — сказал Адам, — как красный цветок, распускающий лепестки. Рано или поздно мы все, вместе с ними, осыпемся". Белль вздрогнула.

И тут до него дошло. Её сожрал огонь. Шрам переносицы: такая была она целиком. Он не спросил, что случилось. Болезненные темы лучше открываются изнутри.

Сдав последний экзамен, Белль подождала Адама, возле аудитории, и предложила: "Хочешь прокатиться?" Он ответил: "Конечно". Они вместе спустились к парковке. Она сняла очки, прежде чем надеть мотоциклетный шлем. Под ними было месиво, будто там прошла война. Глаза, в шрамах, обнаружились большие, глубокие и очень темные. Мало кто выдерживает прямой взгляд в боль. Она улыбнулась, легким прищуром, когда он выдержал. "Мне много раз пересаживали кожу, — сказала девушка. Дыхание в ней задерживалось и прерывалось. — Но люди всё равно пугаются, когда видят меня без камуфляжа".

Она резко отвела глаза и села на байк. Ехали быстро. Ветер бросал его волосы в разные стороны. Город кончился. Небольшие домики утопали в зелени. Выстилался туман. Путь лежал дальше, к тому из них, что отстоял от прочих. Темно-серому, каменному, заросшему плющом. Теперь они были одни, без толпы и скорости, под темным зданием, среди деревьев.

"Ты здесь живёшь? — спросил Адам. Белль кивнула. — Одна?" "Ага, — небрежно уронила она. — Мать не выдержала того, что со мной случилось, когда я была ребёнком. Покончила с собой в прошлом году". Тон, которым это было сказано, не подходил значению слов. "И ты после всего пошла учиться на астронома?" — выдавил Адам. "Ну да, — Белль сохраняла спокойную манеру. Она была признательна ему, за отсутствие сожалений. — Нужно же чем-то наполнять свою жизнь. Я обычно обхожусь без личного присутствия, меня подключают по вебке. Пойдем, — качнула головой в сторону дома, — хочу тебе кое-что показать".

Дом был старый. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что горело здесь, хотя внутреннее убранство явно ремонтировали. Лестница, ведущая наверх, была кованной. Ничего деревянного, способного дать пламени разгореться.

Наверху, в пространстве без стен, высился, обращённый вверх, телескоп. Не любительский. Такие стоят в крупных обсерваториях. Крыша была разбита. "Не может быть, — вырвалось у восхищённого Адама. — Откуда…" Глаза Белль тепло улыбнулись. В углу, за ней, на монитор выводились схемы, хотя снаружи хмурился день. "В семье были деньги, — объяснила она. — Я последняя, мне больше не на что тратить".

Остаток дня провели, наблюдая и обсуждая. Адам подмечал, как плечи Белль постепенно расслабляются, из голоса уходит напряжение, расстояние, на которое она позволяет себе подойти, становится меньше. Он по-прежнему обращался к ней, используя фамилию. Имя больше не могло, по её мнению, её выражать.

С тех пор они начали общаться по-настоящему. Могли обсуждать формулы, в переписке, говорить по телефону, глядя в одно и то же небо. Сосед по комнате смотрел на Адама с большим любопытством, но оно оставалось неудовлетворённым. "Мы дружим, — всё, что он вытащил. — Я не буду это обсуждать". Сидя на парах, Адам знал, что Белль тоже слушает, через ноутбук на столе преподавателя. Он не спрашивал, почему она не хочет быть здесь физически: ей в принципе физически не очень-то хотелось быть.

Иногда он представлял, как она сидит в своей комнате, на диване, перед ноутбуком — без балаклавы и перчаток. В воображении ему рисовались свободные ткани, широкие штаны и вообще какой-то восток (сказалось первое впечатление, так объяснил он себе). Ноутбук стоял на журнальном столике, а ноги она скрещивала по-турецки. На образе лица мозг спотыкался. Были глаза — черные, огромные, полные того, что по эту сторону не водится. Кожа — белая, волнами, как застывшая лава.

Адам читал, что при таких обширных ожогах в детстве кожа стягивает организм, как смирительная рубашка: рубцовая ткань не растет. Трансплантированные ткани могут зудеть. Человеку постоянно жарко или холодно: регуляции температуры больше нет. Белль не обсуждала свое состояние, он не приставал с расспросами. Каким образом она умудряется водить, оставалось загадкой.

Наступила весна. В воздухе разливалось тепло. Старшая сестра позвонила ему, задыхаясь от счастья, и пригласила на свою свадьбу. Адам обещал там быть. Положив трубку, он написал Белль: "Сестра выходит замуж. Поедешь со мной? Будет весело". Она прочитала и долго не отвечала. Потом пришло сообщение: "Нет, я не могу". Через некоторое время, вдогонку: "Если хочешь, приезжай". Он зацепил куртку и вышел в дверь. Мысли бежали быстрее, чем ехал автобус.

Входная дверь была открыта. Тяжёлая, железная. Коридор, как в фильме ужасов, без света. Он пошёл сразу наверх. Знал, где её вероятнее всего найти.

И не ошибся. Она сидела перед монитором, к нему спиной. Первое, что бросилось в глаза — волосы. Голова была не закрыта. Черные, стелились над худи с откинутым капюшоном. Адам застыл в дверях. По клавиатуре щелкали руки. Часть пальцев, то есть того, что от них осталось, сплавились друг с другом. "Стоун", — позвал он её. Она не обернулась. "Подумай, Адам, — её голос был ближе, глубже, не заглушённый маской. — Подумай как следует. Надо ли оно тебе, меня видеть. Я пойму…" "Вопрос в другом, — выпалил, раньше чем успел подумать, — надо ли тебе, чтобы я увидел? — Её плечи дернулись. — Твое лицо, — добавил он, — это не ты, а то, что с тобой случилось". Какое-то время оба молчали. На экран он старался не смотреть. Отвлечется, и всё пропало.

"Мне было двенадцать, — сказала Белль, по-прежнему не поворачиваясь. Отец был пьян. Больше, чем обычно. Кричал, что произвел на свет дьявола. На сей раз он не трогал меня руками. Сватил газовую горелку, направил в мою сторону, нажал кнопку и чиркнул зажигалкой, перед носиком. Потом ещё. Я пыталась убежать, но было поздно. Он кричал, что отправит в ад нас обоих. Мать вернулась, когда огонь был везде. Вызвала пожарных. Шансов выжить было немного. Зачем я это сделала, без понятия. От отца мало что осталось. Опознавали по зубам". Белль закрыла лицо (тем, что от него осталось) руками (тем, что осталось от них). Адам хотел сказать что-то утешающее, но любые его слова были бы ничем, по сравнению с её. "Белль", — он впервые назвал её по имени. Как можно мягче. Она, крутнув кресло, повернулась.

На лице был нос и даже рот, с губами, зарытыми в волнистые складки кожи. Левого уха не было, вместо него тянулась продольная прорезь, ткань вниз до шеи имела розовый цвет. Сохранились очертания подбородка. Нос не выделялся отчётливо, но имел форму — вернее, форму воссоздали врачи. Бровей не осталось совсем. Линия волос начиналась выше, чем обычно, ото лба, но это были живые, её волосы. Глаза смотрели на него с вызовом и страхом, из сморщенных, розоватых снизу век. На верхних росли ресницы, не густые, но тёмные. "Это больше не мое имя", — проговорила она.

Мимика не удавалась ей в полную силу, мешало натяжение кожи, но она попыталась усмехнуться. "Нет, — сказал он, медленно приближаясь (черные глаза отмечали каждый его шаг), — твоё". "Да ты угораешь, — она отвела взгляд, — что с тобой вообще такое, Адам. Я показываю тебе ужасные вещи, а ты не боишься. Может, ты ещё предложишь мне мутить, или что-то в этом роде".

Адам остановился у стены, возле экрана. Белль крутнулась, на стуле, за ним. Сокращение дистанции не сделало её хуже. Лицо оставалось лицом. "Не увидел ничего ужасного, — признался он. — Кроме того, что совершил твой отец — это действительно ужас. Но ты… Ты как была важным для меня человеком, так им и осталась. Только теперь, когда я о тебе думаю, я могу думать не только в словах, но и в образах. Это всё, что сейчас изменилось".

Она покачала головой, будто не веря в реальность происходящего. "Давай уточним, — сказала она, глядя в сторону. Рот шевелился, не двигая щеками. — Ты зовешь меня на свадьбу своей сестры, не зная, как я выгляжу, но зная, что всё настолько паршиво, что видеть этого нельзя. В качестве кого?"

Адам вздохнул и сел на пол, чтобы не смотреть на неё сверху вниз. Провел ладонью по волосам, не отвечая сразу. "Любопытно, — сказал он, наконец, — это одна из тех временных точек, когда мой ответ определит, в какую ветку вероятностей мы с тобой пойдём. Но язык ограничен; твоя интерпретация — сложна. Скажу, в качестве друга — слишком слабо. Скажу, в качестве партнёра — слишком сильно, будешь стебаться про мутки и вообще чего доброго выгонишь, — он грустно улыбнулся. — Ты уникальный человек, второй, как ты, не существует, ни по факту, ни по значимости. Можешь сама это как-нибудь назвать. Я просто хотел бы, чтобы ты ты там была. Но если тебя там не будет, я буду отправлять тебе видосы, так что посмотришь в любом случае".

Белль хмыкнула, рассеянно поглаживая кнопки клавиатуры. "Я правда не понимаю, — сказала она. — Ты себя в зеркале видел?" Адам сморщился. "Меня не увлекает то, что может предложить зеркало, — ответил он. — А вот то, что предлагает телескоп, увлекает очень". Девушка оживилась. "У меня, кстати, есть новые данные, — сказала она, звучнее и увереннее, — о той туманности. Я как раз хотела тебя позвать, обсудить это, и тут ты написал, со своей свадьбой, — ещё раз покачала головой, но уже гораздо менее напряжённо. Губы подрагивали; глаза улыбались. — Ладно, Адам. Не представляю, как ты объяснишь своей семье женщину в хиджабе, но это уже не моя забота. Поехали".

Адам улыбался. "Спасибо", — сказал он, не скрывая, что рад. "Было бы за что, — ответила Белль, показывая пальцами: подойди. — Вот, взгляни", — нащелкала другой рукой снимки, сделанные накануне. Там вправду было на что посмотреть.

Он стоял за её спиной, вникал в цифры, которые она показывала, и, краем сознания, думал: мы не можем понять, как и зачем всё это работает, но мы можем пытаться. Пока лепестки ещё не осыпались.