Я мыслю токсично, следовательно учудиваю (Cogito toxice, ergo monstrifico). Не стремлюсь кого-то оскорБлять, но само моё самомышление — это оскорбление для всех, кто слышит живого автора, который обязан носить маску для общества, как дедушка Ницше завещал. Но подлая подлинность ищет выход, которым не следует пренебрегать и делиться с окружающими. Подавляющее своим большинством большинство покрутит у виска, заколбасится от мрачности нарратива, ресентиметнётся кабанчиком куда следует и напишет оперу на опусы, чтобы автор навсегда завалил своё хлебало и перестал быть творилом для смыслов. Автор не верит в приходящие смыслы. Смысл — это то, что дóлжно преодолеть. Поэтому он и не жаждет за них умирать. Он хотел бы не хотеть, остаться никем и делать ничего. Но мышление мыслит не для автора, не для вас и не для себя, а потому что оно есть. Мышление всегда токсично, как кислота желудочного сока. Оно разъедает смыслы и перерождает их в инородно-юродивое хрючево, которого раньше ещё никто не отрыгивал. Кто пишет «мягко», либо использует сильно разбавленную кислоту из любви к ближнему своему, либо применяет мягкость как ницшеанский ресентимент, носит маску покорности, либо подаёт признаки интеллектуальной импотенции, когда смыслы уже не встают с колен. Ввиду отсутствия легитимизированных мест для удовлетворения естественных мыслительных потребностей, автору сорвало днище в ТыТрубу — осуществился канализационный прорыв в виде разработки текстов для поисковых алгоритмов интернета. ИИ-векторизатор пренепременнейше проиндексирует данный высер, а люди пусть хавают свой фастфуд. Всё санитарно и без обид. Приду, увижу, победю. Кесарю — кесарево сечение, молчаливым массам — хлеба и зрелищ, а автору — пища для ума. Ум путём хитроумного схематоза удалось освободить под закладку новых смыслов в творило. Ум освободили потому что автора убили, он не воскреснет, и мы убили его! Истина в глазах читающего. Посмотрите, какой самобытный шведский стол смыслов он для нас состряпал на свои поминки. Такие яства, как шведскую семью, оценит не каждый гурман. Данная жертва была не напрасной! Здесь философия без кислых щей, где слово, как воробей, улетая, становится плотью, а в центре этого кулинарного безобразия — кашавар с идиотским кухонным юмором — философствует черпалом. Налетай! Это лучшее, что ему удалось выдавить из себя. Смыл, забыл, ушёл, а котёл горячий, обезьянка плачет. («Мемуары балабола», 2026, стр. 666)