***

Как Олег, никто самокрутки не крутил. У него были длинные грязные пальцы и такие же волосы, он возвышался над Настей и сворачивал белую трубочку в руках, а потом отдал ей. Она подождала, чтобы он скрутил себе тоже. Самокрутки — это как когда начинаешь пить кофе из турки, и вдруг он оказывается вкуснее того, что продают в кофейне. Впрочем, чтобы найти теперь кофейню или табачку, нужно постараться. А у них на это времени нет.

В воздухе висел звон от лета и вечера, небо было голубовато-черным, и кусты вокруг качались, а сзади был дом. Сидели у Аины, потому что ей досталась квартира на первом этаже — никому лишний раз подниматься не придется, но главным образом из-за Олега, он ненавидел, когда покурить далеко. А тут так близко, что, пока они курят, слышны голоса через окно. Денис что-то громко объяснял внутри.

Настя чувствовала, как дневной жар медленно впитывается в землю, выдыхала в теплый, но наконец свежий воздух. 

И все-таки Олег не мог молчать долго. Один раз Настя сказала, что у него шило в жопе — он припоминал полгода.

— Настя, вот ты умный человек, ты мне скажи, ты как считаешь, что дальше?

— Олег, откуда я знаю?

— Нет, ну вот я у тебя спрашиваю. Ты вот как считаешь?

— Я ничего не считаю, я думаю, это правильно, что мы больше ничего не решаем.

— Воу! То есть ты рада тому, что случилось? Я так всем и скажу сейчас, что Настя Алексеева сказала, что она рада, что случился апокалипсис.

— Я такого не говорила, — Олег реально мог так ребятам и заявить, а это ни к чему, особенно если Денис услышит, у него хуже всего — и мама, и папа, и младшая сестра, и девушка.

—Нет, ну, а почему, ты же считаешь, что в этом есть что-то хорошее или правильное — как ты там сказала?

— Ну, допустим.

— Нет, ну, а почему, Настя, объясни мне? — у Олега голос был, как будто она ему вот-вот сплетню расскажет. Всегда-то ему интересно.

— Ну вот, помнишь, как когда мы в школах учились?

— Помню. Я-то пораньше тебя учился, ты потом.

— Не такая большая разница, Олег. Сколько у нас? Лет семь? В любом случае, я думаю, у тебя тоже были в учебниках по английскому эти статьи про изменение климата, помнишь? Climate change и greenhouse effect.

— А-а, —Олег засмеялся хрипло, — ну помню, да. Такой отстой. Я помню, у нас была училка, она меня ненавидела.

— Тебя можно ненавидеть? — обычно Олега обожали, особенно взрослые женщины, за то, какой улыбчивый и болтливый, всем-то здрасьте, всем-то «как ваша картошка?». Он был худой, и им хотелось его накормить. Даже сейчас.

— Эта ненавидела. Я помню, она один раз поймала, что у нас с пацанами шпаргалки были, и эти шпаргалки мне на лоб приклеила.

— А у тебя их много было?

— У меня-то не много. Но она ж все шпаргалки у пацанов забрала, а мне приклеила.

Настя посмеялась и тут же понадеялась, что Олег уже забыл. Но он не забыл.

— Ты так и не ответила, Настя. Что про апокалипсис?

— Ну короче. Я же сказала про все эти разговоры про глобальное потепление и так далее. Я помню, что мне было очень грустно из-за этого. А сейчас можно не переживать за природу. Это как будто она обратно дала в нос коленом. Ногой. Или кулаком. Можно за нее не переживать хотя бы, потому что она нас всех сильнее. Типа, окей, люди умерли, но зато природа не умерла. И природа как единое целое, и маленькие организмы. Птички всякие. Травки. 

— Нет, ну Настя, это тебе нужно свою религию начинать, — засмеялся Олег.

— Ага, ага, — отмахивалась Настя.

— Не, а реально, го?

— Ага, конечно, — сказала Настя с сарказмом, хотя ее сарказм иногда принимали за серьезность.

Потом докурили и вернулись. В квартире Денис уже не вещал громко, а стоял у плиты и тушил что-то зеленое, кабачок что ли. На минуту Настя засмотрелась на его плечи, лопатки, которые было видно под футболкой. Между такими хочется положить ладонь.

Аина сидела за столом и черкала в своей раскраске. Раскраска у нее была одна, поэтому она очень тщательно и подробно заполняла каждую картинку с Винкс, ведь это чудо, что такая вещь попалась, совсем как в детстве, а когда закончится, то они не знают, где и простую-то раскраску найти, не говоря уже о раскраске с Винкс. Лука сидел на полу, ковырялся с антенной. Все надеялся починить. Он и говорил:

— Нет, ну, ребят… — голос у него был немного в нос, как всегда, — ну, ребят, как сказать… Я, это, говорю. Вот ты, Денис, говоришь, завтра с утра выходить опять ни свет, ни это. Ни зарядка. А я считаю, может, мы, ну, можем сами попробовать какой-то мор навести? Ну, там это подумать. Че, химию-то проходили.

— Я мимо проходила, — сказала Настя.

— Ну какой мор? — заговорил Денис, — Из чего мы тебе его сделаем, Лука? Неужели ты считаешь, что я сам над этим не думал? Чесночный раствор твой пробовали уже, сам видел.

Чесночный раствор отпугнул с поля только самого Луку, у которого проявилась неожиданная аллергия на чеснок. Настя признавалась: «Извини, конечно, но это несекси вампир моумент». Олег показывал на покрасневшую кожу вокруг носа Луки и шептал: «Это кожа убийцы, Белла».

— Я могу вам все поле обоссать, — предложил Олег. Аина сделала высокое «фу-у-у».

— Ну обоссы, — ответил Лука, — Ну хоть какая-то, эта… польза от тебя будет.

— Ага-а, — громко засмеялся Денис, вместе с Лукой, который всегда смеялся тихо, — Я никогда даже не видел, чтобы ты воду пил. Чем ты обоссышь? Чайным грибом?

— Вы злые, — сказал Олег. Чайным грибом Олег компенсировал зависимость от колы, о которой больше полутора лет никто и не слышал.

Денис стукнул сковородкой о стол.

— Что это? — спросила Настя без энтузиазма, но над сковородкой нависла, потому что тогда плечом до Дениса.

— Тушеные овощи, — у Дениса голос твердый, не слишком высокий, не слишком низкий, — Не хотите — не ешьте.

— Сейчас бы чебупиццу, — Олег мечтал, как всегда.

На упоминание чебупиццы Настя сделала вид, что блюет, но не слишком выразительно, все-таки Денис смотрит, потом уселась на стул рядом с Аиной, забила ладонями о колени: накладывай. Денис наложил всем по небольшой порции.

Он и Олег сели на пол к Луке, с тарелками на коленях, и потом все ели. За окном трещали не то кузнечики, не то кто-то еще, как вечером у бабушки в городке, за тяжелыми занавесками главной комнаты в ее квартире, которая когда-то существовала. Там же, в соседнем доме, существовала и Дашка, с того самого года, когда ей и Насте было по четыре и они познакомились во дворе. Настя помнила, что сразу после этого Дашкина бабушка пригласила Настю в гости, и они вместе сидели на диване, смотрели «Ворониных» и ели мармеладных червяков. 

Дашка задохнулась, когда Арзамас горел. Это было сразу после того, как она окончила колледж.

— Как думаете, они тоже едят? — спросила Аина грустно.

— Едят, что ж им не есть-то, — согласился Лука.

— Может, они по ночам не активные? — Денис надеялся, по крайней мере, — Пойдемте проверим?

Настя затянула «не-е-ет», а Аина глубоко вздохнула. Олег засмеялся с набитым ртом:

— Денис, ты из-за этих жуков вообще с ума сошел. Почему мы так за эту картошку сражаемся, типа что, ничего другого есть нельзя? Я лично не особо люблю картошку, вы что, так сильно любите? Блин, вообще что, не читали в детстве книжек, нужно же эту, пшено выращивать. Это был основной источник пропитания для всяких крестьян.

— Олег, ты умеешь выращивать пшено? И какое пшено, пшеницу что ли? У тебя оборудование для этого есть? Вот и сиди помалкивай. С картошкой мы хотя бы знаем, что делать.

— Что-то не заметно, чтобы мы знали.

— Ах ты—, — и Настя обругала его всеми словами, бессовестный, — Это ты нам должен подсказывать, Олег, а ты, тварь, не смог даже вуз в свое время окончить? Сейчас бы настоящим биологом был. Или кем там.

— Олег, никто не виноват, что сейчас не достать мор. Просто в этом году, значит, много жуков. Если так продолжится, в следующем что-то подумаем, — Денис всегда говорил уверенно, спокойно. Действовало это терапевтически.

Видимо, Олегу было нечего ответить. А когда Олегу бывало нечего ответить, он возвращался к тому, где сдержал себя в последний раз:

— И вообще, Настя, что за реакция на чебупиццу?

— Олег, уж вот по чему не скучаю!

— Кстати, ребят, а вы знаете, что мне Настя сказала? Она, может, по всему вообще не скучает!

— Что? — переспросила Аина, но Настя закинула в себя последние овощи и закричала:

— Ребят, бегом смотреть, спят ли эти твари!

И тогда побежали на улицу, сквозь кусты к полю. Сырая от вечерней росы, длинная от некошенности трава задевала голые икры. На поле Олег чиркнул спичкой, и все снова увидели, как десятки (десятки — это сколько за раз в обзор попадает, всего-то их сотни, если не тысячи) полосатых спинок ютятся на картофельных листах. Они всегда мало двигались, а потому никто не мог понять, едят жуки или спят. Денис плюнул на кучку таких.

***

— Где опять Олег? — голос Дениса разносился над полем.

Он и сам разносился, возвышался, хотя не был слишком высоким, но в этой роли — был. На поле Денис превращался в широкогрудое, румяное загляденье, он думал быстро и работал уверенно, он окидывал всех умными глазами и сразу понимал, кто и где должен трудиться, чтобы вместе они достигли ударных результатов. Он поднимал руку козырьком над глазами и качал головой, когда замечал, что Аина снова устала и стоит без дела — «ну небольшая передышечка, ну Денис».

— Где опять Олег? — повторял Денис.

Настя оторвалась от своего куста:

— Ну, Денис, как только мне кошка на хвосте принесет, сразу тебе и сообщу.

— Сорока.

— Сам такой.

— Я про хвост, — Денис ненавидел недопонимания, он сразу начинал сердиться. Именно сердиться, раздражаться не умел; сердиться — более честная эмоция.

— Денис, с ума сошел? Какой еще хвост? Садись-работай, а!

На самом деле он не садился на корточки, как делала Настя, или Аина, или Олег, а просто склонялся над кустом. Говорил, ему так удобнее. В руках у него была старая бутылка с широким горлышком — таких много осталось, хоть в лесу под хвоей раскапывай и собирай, поэтому по такой же бутылке было и у остальных, кроме Олега, конечно, он куда-то пропал. Когда вернется, ему конец. Ото всех.

Настя сидела на корточках, колени затекли, но обращать внимание на это бесполезно, все равно лучше не станет, а работать надо. Руками в больших перчатках, которые уже не очень хорошо двигались из-за вбитой в них земляной пыли собирала колорадских жуков с картофельного куста на своем ряду. Жуков было не так просто подцепить, другой рукой нужно всегда держать наготове бутылку, чтобы, если какой-нибудь станет падать, тут же поймать его горлышком. Не поймаешь — упадет в землю, затеряется, а через пару часов незаметно взберется обратно на куст и станет грызть. И залезать на другого жука, сверху, они таких много видели. И откладывать яйца после. Хотя, вероятнее, не тот откладывает яйца, что сверху залезает, а тот, что внизу сидит. В любом случае, жук должен быть уничтожен.

У Луки в бутылке было много жуков. Они копошились и пытались ползти вверх по стенкам, а он периодически дергал запястьем, бутылка тоже дергалась, и жуки сыпались вниз. Он знал, что ему нельзя в них вглядываться, рассматривать. Как они там внутри? Хватают друг друга маленькими лапками, один карабкается на другого, а если присмотреться, то и тот, на кого карабкаются, тоже обнимает другого ужасным и маленьким телом, давит под себя и надеется оказаться сверху. Луку мутило от всего этого, от копошения, от того, что они вынуждены это делать, потому что ведь потом закроют бутылки и побросают на кучу компоста на краю поля. И, если через пару дней свинтить пластиковую крышку со ставшей теплой на солнце бутылки, сразу почувствуешь запах гниения. Куча жучьих трупиков влажно перевернется внутри, а лапки у них будут сухие. Говорят, в городе так же пахло тогда, когда море выплеснулось на улицы, и спустя пару дней, после снижения уровня воды, нужно было вылавливать тех, кто не сумел спрятаться или доплыть. Лука видел, но запах не чувствовал. В ту неделю у него был забит нос.

Это было в другом, в большом городе. Того города больше нет. Теперь для Луки есть только этот, трехэтажный и зеленый, где в домах больше половины квартир пустые, и ночью, чтобы дойти до света соседней группы, нужно шагать минут двадцать. Лука был всегда тихий, но не настолько же он хотел сбежать от людской суеты.

Он все время поднимал глаза и смотрел на Аину. Как она? Опять устала. Конечно, после вчерашнего не передохнули, а сегодня еще сложнее. Вчера они просто ходили с большим ведром по два-три человека и сбивали в него тех, кто легко сыпался. Жуки стучали о стенки, а какие-то летели помимо, в землю. Для этого сегодняшний день — собрать тех, кто так просто не свалился или свалился не в ведро.

— Нет, ну может, он до этих пошел?

— До каких этих? — Настю саму бесило, когда она начинала до Дениса докапываться, и не могла перестать. Докапываться — вот ведь, картофельный лексикон пошел.

— Ну эти, — Денис поводил рукой вокруг головы и перед собой.

Видимо, это про группу сорока-пятидесятилетних женщин, которые скооперировались по соседству. Некоторые из них и правда имели внушительные волосы или размеры. Вообще, места было много, а людей мало, так что хоть каждому по личному огороду. Но как-то начали сбиваться кучками, особенно кому доставались квартиры в соседних, а то и в одном доме. И правильно, без Дениса где бы они сейчас были? Настя вдруг вспомнила, какой Денис молодец.

Денис только и делал, что делал. Конечно, он не сказал другим, каким был раньше. Он вообще мало что про себя говорил. Но и до был однозначно не ленивым. И все-таки не таким. Сейчас знал — делать и не останавливаться. Если на минуту остановится, то все. Когда мысли старались зайти дальше, Денис сильнее фокусировался на работе. Спасибо, что она есть.

— А-а… — протянула Настя, задумалась и перестала работать.

— Эй! — сказал Денис, — Жуков собирай.

— Как скажешь, спаситель картофеля. Думаешь, эти смогут найти мор?

— Да не знаю, нужно со всеми сейчас хорошие отношения держать. Если кто-то найдет, где купить или как сделать, то важно, чтобы нам об этом сказали. Мне кажется, с теми женщинами у него особенно хорошие отношения.

— Ой, да… Они его любят.

Один раз Настя видела, как Олег общается с соседками. Он рассказывал им политические сенсации пятилетней давности и объяснял, что мы, «молодое поколение», сейчас не пропадем. Мы знали, что капитализм приведет это общество к краху. Мы готовились.

Женщины трепали его по плечу, если доставали, и хохотали над каждым словом. Олег светился всем несимметричным лицом. Вставлял самокрутку в место, где не хватало зуба.

Он вернулся к полудню. Остальные как раз уходили с поля: работать начинали с шести, пока солнце позволяло. К двенадцати все вокруг раскалялось, в воздухе повисал звон тридцатиплюсградусной жары; они шли — сначала в свои квартиры, ненадолго, полить воды на лицо и руки и поспать. Через час никто не выдерживал — собирались у Аины. Вместе всегда лучше. После четырех снова выходили в поле и работали до восьми.

Олег шел им навстречу и по лицу было видно, что он предвидел свою судьбу.

— Я—, — начал он.

— Иди собирай жуков. Бутылку для тебя я оставил на куче, — Денис говорил строго, не зло.

— Ребят, да я—

— Иди работай. Олег, ты ничем не лучше других. Ты знаешь, как Настя, например, сейчас шесть часов подряд работала? — Денис повернулся к Насте, и она сделала удивленное лицо. Правда была удивлена: осчастливил сегодня, — Так что иди и ты поработай. Перчатки тоже на куче.

Олег снова попытался что-то сказать, Денис снова его перебил, и Насте стало жалко Олега, большого ребенка, который был рожден стать актером или харизматичным тираном, но по собственной несобранности не станет — слишком любил отвлекаться и бездельничать, болтать с незнакомцами и придумывать одну идею за другой, а потом все бросать, «все говно». Настя перебила Дениса:

— Денис, ну что за трогательная сцена: бригадир отчитывает нерадивого колхозника. Ну хватит, Денис. И даже самые маленькие советские дети осудили нарушителя трудовой дисциплины, — Олег посмеялся, хороший, — Ладно, Олег, все-таки иди работай. Там остались твои ряды.

***

Обед в этот раз готовил Лука. Он делал что-то вроде супа, разморозил куриную тушу, несколько таких купили месяц назад на рынке — три часа туда и три часа обратно, но зато чего только не достанешь. В этом году по Денисову решению растили много чеснока — его продадут осенью, и смогут запастись на зиму мясом, творогом, если повезет, мукой. Гуманитарная помощь приходила, конечно, но редко, часто половина пропадала в пути, и, когда вдруг приезжал доставщик в потрепанной государственной форме, это было подарком — спасибо, но на вас не полагаемся. А если вдруг привезете — ну что ж, отлично. Аина все обещала, что научится печь нечто вроде пирога из муки и сушенных фруктов, которые обычно привозили. С добавлением творога с рынка, конечно. И молока. Пирог — это чтобы дни рождения отмечать. Денису в сентябре исполнялось двадцать три.

Лука добавлял в свой суп неимоверные объемы укропа и базилика, как он делал всегда, хотя Денис с Настей это ненавидели, а Олегу было все равно — он все ел. Лука говорил, что белые люди слишком любят безвкусную еду и пугаются миллиграмма специй, так что дайте им с Аиной хоть иногда поесть по-человечески. Аина не жаловалась, но вслух Луку точно не поддерживала, хотя была единственной азиаткой. Лука если и не обладал стандартной славянской внешностью, то и ни к какой конкретной малой культуре не относился, но почему-то гордился некоторым их миксом, который таинственным образом сформировался и стал реальным в его голове. Луку все любили.

Аина как раз пыталась незаметно выловить пальцами особенно крупный кусочек базилика на языке, когда пришла тетка. Сначала услышали, как она звонит в звонок: бесконечно, без перерыва нажимая на кнопку, из-за этого всех мгновенно стал раздражать старый дребезжащий звук, который обычно нравился — пользовались им редко, и никогда не настойчиво. Они даже растерялись на секунду, а потом повскакивали, пошли открывать: что случилось, что случилось? Но открыть не успели — она сама толкнула дверь (днем никогда не запирали, пока были внутри), заглянула, закричала уверенно:

— Хозяева-а! Открывайте-е!

Хозяева уже стояли перед дверью и смотрели на торчащую из нее голову. Тогда тетка открыла дверь пошире и зашла вслед за головой.

— Ну здравствуйте, — сказал Денис.

— Здравствуйте! — ответила тетка хитро, — Тут ли живет Настя, которая знает все?

— Ну да… — Настя вообще не понимала, что происходит, а тут вдруг ее называют, совсем абсурд, — Я Настя, но насчет того, чтобы я знала все — это сильное утверждение.

— Я ваша соседка, — пояснила тетка, — Людмила Сергеевна.

— Здравствуйте, Людмила, — ответил ей Денис. Он стоял ближе всех к порогу, остальные за его спиной, — Зачем вы пришли?

— Ох, грубо! — возмутилась Людмила Сергеевна.

Лука вдруг подошел к Денису и зашептал растерянно, так, что только Денис слышал: «Денис, в этой, ну… в Библии есть сцена, где ангелы короче, ну это, под видом обычных людей приходят. Так что ты ну… вежливо с ней, короче». Денис похлопал Луку по плечу и продолжил слушать Людмилин голос, а голос тем временем приобретал истеричные нотки:

— Грубо! Я, значит, увидела объявление на стене! И прямо перед моим домом! Самое главное, перед моим домом объявление пишут, а когда я полчаса сюда по жаре топала — грубят! Вот, вот, посмотрите, туфли все стерла, — и она принялась снимать с ноги туфлю, а Денис принялся ее останавливать и надевать туфлю обратно. Лука уселся на пол, — Нет, ну только подумать! Прямо перед моим домом так и написано: приходите, мол, Настя знает, почему так получилось. Она вам все расскажет. Я по адресу точно и пришла! Улица Пушкина! Дом 20!

— Бли-и-ин, — выдохнула Настя. Денис обернулся к ней, — Людмила Сардарьевна, послушайте—

— Сергей!

— Какой Сергей, вы же Людмила?

— Она Людмила Сергеевна, — пояснила Аина.

— Ой, извините, Людмила Сергеевна, я думаю, я знаю, что произошло. Это у нас друг, Олег, он вот сейчас работает на поле, но он такой у нас… активный очень, — Денис обменялся с Настей красноречивым взглядом, — Я ему сказала тут одну глупость, ну, ему в голову ударило, что я все знаю. Извините, пожалуйста, что так вышло, это неловко очень.

— Активный очень? — взревела Людмила Сергеевна. Она снова попыталась снять туфлю, но Денис снова поймал туфлю в воздухе и вернул на опухлую ногу, — Это что ж за дела, молодежь? Я сюда час шла, а вы! А вы—! И что же это ты такое сказала-то ему, а? Олегу своему?

Настя растерянно посмотрела по сторонам. Денис подбадривающе кивнул. Настя пожала плечами.

— Может уж изволишь сказать? Ради чего я сюда полтора часа шла? — теткин голос становился едким.

Аина и Лука тоже смотрели ожидающе. Настя вдруг отчетливо почувствовала положение своих рук и всего тела, и, как не старалась, не могла встать в позу, которая бы ощущалась уверенно. Попыталась не задохнуться, пробормотала:

— Ну, я просто сказала… Что, типа, может и хорошо, что так произошло, потому что зато природа живая. Что мы сейчас живем, ну, как природа задумывала, — из-за того, что все молчали, Настя продолжала, только бы не наступила тишина, — Я думаю, что у нашего поколения, типа… есть, вернее, была вот эта постоянная тревога из-за экологии и всего этого… А теперь мы переживаем только за себя. Это лучше, чем переживать за всю планету, когда ты ничего не можешь сделать.

Лицо Дениса сделалось непроницаемым, но тишина наступить не успела, потому что Людмила Сергеевна снова взвыла. Она думала про них много чего, главным образом, что они — твари неблагодарные и слишком много думают, обозвала Настю и так, и сяк, а потом сказала:

— А ты, я тебя помню, мальчик, — и показала пальцем на Луку, который, сидя на полу, подложил руку под подбородок, и только сейчас как будто очнулся, поднял глаза на Людмилу, — Ты же приходил к нам неделю назад, — Лука неуверенно качнул головой, — это же ты спрашивал, не знаем ль мы, где мор достать?

Денис уставился на Луку. Лука ему кивнул — да, то есть, ты меня к ним отправлял как раз неделю назад. Денис положил руку себе на лоб. Тетка продолжала:

— Ну так я всем в городке и расскажу, что вы тут такое говорите! Будем вам мор! Честное слово, если кто этот мор где и найдет, вы не получите ни капли! Бай-бай, картошка — так же вы говорите?

И, когда уже выходила за порог и захлопывала за собой дверь, назвала их выродками. Сатанистами и уродами. Денис внимательно проследил, что ушла она в обеих туфлях.

***

В три часа дня Олег вкатился в квартиру. Вокруг него стояло облако земли и жара. Лицо его было красное и сырое. Он остановился на пороге в кухню, где сидели все. Смотрели на него в тишине. Настя сидела на своем стуле, который подвинула в угол. Поджала колени к животу и обнимала их голыми руками.

Говорили с Олегом недолго. Насте снова стало его жаль, лицо у него было расстроенное и виноватое. Взрослый ребенок. Олег правда не хотел. Олег говорил: «Извините, ребята». Олег отворачивался, глубоко вдыхал и выдыхал со смешком истеричным и коротким. Олег закатывал глаза и неловко упирал руки в боки. Олег говорил: «Ну извините, пожалуйста, ребята». Олег говорил: «Я дурак».

Выяснилось, что с этими женщинами Олег почти не знаком. Ну как, пару раз общался с их группой, но Людмилу не помнил. Денис возмутился, что ее не забыть.

Настя ничего не сказала Олегу, потому что ей тоже было стыдно. Кто заявляет «я рада» в мире, где все кого-то потеряли? Где Денис ничего про себя не рассказывает, хотя все знают, а Лука никогда не станет гениальным физиком с этими его огромными волосами и вечно заспанным видом? Она поделилась с Олегом, которому можно сказать что угодно. Только надо помнить, что Олег не просто не осудит, но еще и расскажет всему миру, потому что ничего плохого ни в чем не видит. 

Самое противное, что в глубине души чувствовала себя тогда немного лучше других, когда в тот раз высказывалась. Кокетничала, что не хочет говорить, но где-то внутри хотела. Что вот, я не такая. Я, может, самая праведница. Все принимаю и всему радуюсь. Или я, может, самая крутая. Как в тупой песне, которую когда-то очень любила и до сих пор помнила, ужасно боялась забыть, потому что больше не переслушать. «Мы — это Россия вы время чумы. Мы — это секс во время войны. Мы.»

И Людмиле все сказала честно — разве не хватило бы в ней фантазии что-то придумать? Может, опять от этой дурной внутренней гордости. Хотелось оставаться верной. Верной чему — максимализму?

Денис объявил конец ритуалу пристыжения спустя десять минут, отправил Олега по соседям: приглашать. До шести времени оставалось немного, и нужны были все. Олегу строго приказали ни с кем не болтать, на вопросы не отвечать, а только говорить: приходите, мол, на наше собрание жителей. Обсуждение вопроса мора. Решим проблему общими силами.

Аину оставили готовить, а Луку отправили в квартиру Олега — она была самая большая, более того, там почти не было мебели. Лука был ответственен за создание прямо-таки банкетного зала — Денис так выразился. Сам пошел с Настей — у нее было перекусить и окна выходили в тень. Настя боялась смотреть в его лицо.

Усадила на кухне — как много раз хотела его здесь усадить, но не так, конечно, совсем по-другому. Налила холодной воды, поставила перед ним сухари. Села за стол напротив и стала смотреть на обои за Денисовой спиной. Денис к сухарям и воде не притронулся, натянул рабочее выражение на лицо и начал:

— Настя, давай для четкости сразу проговорю, как я это вижу. Перед нами стоит дипломатическая задача: мы должны показать всем соседям наше расположение, настроить их в нашу пользу. Будет хорошо, если мы также сумеем совместными силами придумать что-то дельное касательно мора, раз уж всех собираем и ситуация критическая, — Настя усердно кивала, — Но мы также должны понимать, насколько высок риск того, что на встречу придет Людмила. Более того, в худшем варианте Людмила уже успела настроить кого-то против нас. Таким образом, нам важно понимать, как будем отвечать на обвинения и оправдаемся.

Настя поняла, что одних киваний дальше не хватит, и пришлось что-то выдумывать на ходу. Чувствовала себя странно: надо бы сконцентрироваться, потому что если все против них, то не выжить, но сконцентрироваться не получалось, страшно было смотреть на Дениса.

— Оке-ей. Ну, я думаю так, собственно… Короче, мы можем просто отрицать, что что-то сказали. Их слово против нашего. А мы, в отличии них, всех на банкет собрали.

Денис помолчал. Потом резко сказал:

— Настя, посмотри на меня.

Настя на него посмотрела, и он сидел твердо и упрямо, глаза ей в лицо.

— Настя, ты сейчас сказала очень банальную вещь. Мы с тобой здесь сидим, потому что должны что-то вместе придумать. Так что начни, пожалуйста, работать головой. Ты меня поняла?

— Я тебя поняла, — ответила Настя.

— Очень хорошо.

— Хорошо.

— Отлично.

Настя сделала глубокий вдох:

— Ладно, короче, я думаю… — и мысли запрыгали — быстрее, быстрее, еще быстрее. Говорила торопливо, но все равно за ними не успевала, — Так, смотри, ты прав, мы не можем просто отрицать, нам навряд ли поверят, потому что зачем мы тогда всех собрали и оправдываемся, если мы не виноваты, плюс, никто не будет доволен, что мы оторвали их от работы, а Олег там наверняка всем рассказывает, насколько это важное собрание, и как его нельзя пропустить, короче, нам нужно провернуть все так, как будто у нас уже есть ценная идея для мора или в принципе для борьбы с колорадскими жуками, и мы планировали эту встречу еще до того, как произошла конфликтная ситуация—

— Вот! — Денис на локтях проскользил по столу, стал говорить быстро и ей в лицо, — Да, и то объявление, что написал Олег — это про то, что мы знаем, каким образом можно попытаться достать мор, и что Людмила его неправильно поняла.

— Да! Но нам нужно каким-то образом объяснить, почему все-таки возникла эта фраза про, ну… Про то, что типа…

— Про то, что все произошло правильным образом, — голос у него ненадолго стал тихим, и глаза он отвел. Через стенку было слышно, как Лука передвигает единственный шкаф в квартире Олега.

Потом говорили долго и перебивая друг друга. Настя бегала до Луки, а Денис до Олега — уточнять. Уточнили, вернулись обратно, говорили лихорадочно и весело. Денис все хлопал рукой по столу и закрывал глаза, когда соединял мысли воедино.

***

Они заходили в Олегову квартиру последними. Внутри было шумно и мельтешило людьми, откуда-то играла труба. Настя с Денисом переглянулись: какая еще труба?

Над входом был самодельный транспарант, на котором неизящным, но очень старательным почерком кто-то вывел «Сосед, спасем картофель вместе». Они застыли на входе, а Лука поймал их взгляды из глубины квартиры и подмигнул. Денис посмотрел на стену. На стене висел плакат «Картофель — наш спаситель». Лука подмигнул. На противоположной стене красовался плакат «Сосед, соседу помоги, чтобы не выжили жуки». Лука подмигнул.

Денис промаршировал по направлению к Луке, и теперь стал виден пожилой мужчина в запачканном джинсовом костюме и галошах, который стоял на табурете и выдувал бодрую мелодию из тусклой трубы. Вероятно, мужчине стало жарко, поэтому он, не прерывая мелодии, сбросил галошу на пол. Денис чуть не подпрыгнул, Настя нервно засмеялась:

— Денис, чему быть, того не миновать.

С растерянным выражением лица, с недоверием в глазах, Денис посмотрел на Луку:

— Это что?

— Денис, ну это… Ты же сказал организовать все по первому классу, чтобы ну, все довольны остались. Я организовал короче. Смотри, Аина кексы испекла.

Среди потных соседей, одетых в вытянутую и выгоревшую на солнце одежду, и правда ходила Аина, в своих единственных туфельках, которые еще давно нашла в пустой квартире неподалеку и хранила под кроватью, в самодельном мешочке. Перед собой она несла поднос, откуда соседи угощались небольшими загорелыми лепешками — Аинина вариация на тему кексов в отсутствии форм для выпекания. Денис покачал головой:

— Ну вы молодцы. Большие молодцы, ребята, я не ожидал. Это только лучше, спасибо. Надеюсь, все получится у нас…

— Вы знали, что вот, наш сосед Аркадий Витальевич на этой… на саксофоне играет, — добавил Лука.

В этот момент Аркадий Витальевич затрубил еще сильнее, Денис прыгнул на стол в середине зала, и на секунду замер. За эту секунду Настя поймала его глаза и кивнула подбадривающе. Никогда такого не делала, но мысленно попросила Его, наверху, помочь Денису. Денис ей тоже кивнул. Настя подумала: «Лишь бы сработало». Настя подумала: «Денис просто гений, конечно сработает». Настя подумала: «Помоги ему, прошу».

Денис заговорил, и через секунду Аркадий Витальевич догадался перестать дудеть, но с табуретки не слез. Все замолчали. Голос у Дениса звучал раскатисто:

— Сосед — это снова «ближний». Подобно тому, как в прошлом человек должен был довериться своему соседу, так и сейчас мы можем полагаться только друг на друга. Когда никакая полиция не станет разнимать нас в наших ссорах, когда нет смысла надеяться на государственную помощь, сосед снова оказывается фигурой, которая выходит на передний план.

Аина подошла к Насте сзади и шепнула:

— Я как будто в сериале «Отчаянные домохозяйки».

Настя улыбнулась. Она тоже когда-то смотрела.

— Мы боимся одного — голода. Колорадского жука. Вы доверились мне, вашему соседу, прийдя на нашу встречу. Спасибо — потому что мне есть, что предложить. Я хочу рассказать вам, как мы можем победить жука, но для этого нам потребуются все силы. Дело в том, — голос у Дениса сорвался, он быстро прокашлялся, продолжил немного спешно, — что для этого нужно выделить работников от каждой из наших групп, чтобы, пока мы выполняем мой план, ничьи огороды не остались без полива, без ухода, без прополки…

Настя начинала переживать. Речь Дениса все меньше напоминала комсомольского бригадира из пропагандистского фильма. Она смотрела только на него и повторяла про себя: «Пожалуйста, помоги ему. Пожалуйста, помоги ему.»

— Ври больше, — Дениса прервал чей-то очень важный, нахальный, как показалось Насте, голос, и она увидела Людмилу. Людмила стояла среди всех, на другом конце комнаты, и волосы у нее были сырые от пота, а брови вздернуты на середину лба, — Думаешь, я не расскажу, что вы тут говорили?

Пара женщин возле Людмилы закивали головами. Остальные в комнате обернулись на нее. Денис снова прокашлялся:

— Мы обязательно обсудим все, что вас тревожит. Позвольте мне сначала сказать, что я хотел.

— Ты и твои друзья сатанисты!

— Вы неправильно нас поняли!

— Вы же празднуете апокалипсис!

— Людмила, послушайте меня! Прошу, послушайте меня!

Женщина рядом с Людмилой сняла с головы сырую, чтобы защищаться от жары, повязку и кинула в Дениса. Аркадий Витальевич отчаянно затрубил и тут же остановился. Настя залезла на стол, и теперь Денис смотрел на нее в панике. «Слезай, — зашептал он ей в щеку, — Слезай!»

— Друзья, позвольте, я объясню, что произошло, — Денис говорил и одновременно пытался вытеснить Настю со стола. Настя пыталась сделать обратное, так что они просто семенили от края к краю, а вокруг качалось море непонимающих лиц, и в воздухе звенело напряжение, — Один из нашей группы неверно сформулировал свои мысли, и был неправильно понят. Мы не хотели никого оскорблять! И мы не имели в виду то, что нам приписывают.

— Хамы!

— Да! — закричала Настя, подтверждая последние слова Дениса, а не Людмилы, и сразу же понимая, что это, может быть, вовсе не понятно, — Денис, да, Денис все так говорит. Мы имели в виду, что мы придумали способ победить колорадских жуков! И что этот способ становится возможным именно благодаря апокалипсису! Потому что, когда все было нормально, никто бы на такое не пошел! Но сейчас можно! Мы сделаем лампы! И липкие штуки! Денис, ну скажи им!

— Психи! — закричала в ответ Людмила. Настя сняла с Денисова плеча сырую тряпку и кинула в нее. Людмила поймала тряпку на лету и рявкнула, — Суки!

Денис, уже натренированный, тоже поймал тряпку — прямо перед Настиным лицом. Бросил себе под ноги. Опять стал говорить громко, как раньше, но его голос все напрягался, напрягался, пока Насте не стало казаться, что он кричит:

— Были же здесь раньше стоматологии? Солярий был? Я сам видел, на выезде из города. Там есть УФ-лампы. Знаете такие? А знаете, что наш друг — биолог? — и ткнул пальцем в Олега, который появился в дверном проеме и стал улыбаться и раскланиваться, и Настю это кривляние немного успокоило. Лицо у Олега было яростно-красным, и на носу уже слезала кожа от солнечного ожога, — УФ-лампы — знаете такие? Олег говорит, они будут привлекать жуков ночью. И если достать какой-нибудь битум, какие-нибудь масла со всяких заводов или, ну, с автомастерских, здесь же были, то можно сделать для них ловушки. Лука — вот он сделает! — и перевел палец на Луку, и тот напряженно улыбнулся, — УФ-лампы плюс липкие и масляные ловушки — и жуку конец! Поняли? Поняли?!

Секунду все молчали, потом Аркадий Витальевич начал поднимать трубу к губам, но Лука шлепнул его по босой ноге и страшным шепотом, так что все услышали, выговорил: «Помедли с саксофоном!»

— То есть я дура, да? — в этой тишине выкрикнула Людмила, — А вы ничего такого не говорили, да? А я придумала все?

— Да нет же, мы не хотим вас оскорбить, — заговорила вдруг Аина, она пробралась к самому столу и встала перед ним, в ногах у Насти и Дениса, с подносом в руках, на котором оставалось два кекса, — Произошло недопонимание! Извините, мы бы никогда не подумали такое сказать. Апокалипсис — это ужасно! Это ужасно, нельзя это оправдывать. Извините, что мы неверно выразились. Мы никогда не хотели такого сказать.

Люди перед Аиной колыхались, на пару секунд прижимали ее к столу, после откатывались обратно, а потом она почувствовала, что Лука стоит рядом и, как только люди начинают двигаться на нее, сам качается вперед, наперерез волне.

— Вы думаете, можно такое говорить? Думаете, что все знаете? А у меня… дочь! Дочь умерла! А вы смеете радоваться, а? Смеете радоваться? — громким и каким-то надломленным голосом сказала мужчина из края комнаты, — Вы сколько угодно эти свои умные слова говорите, а все одно. Думаете, что-то в этом жизни поняли? Сопляки.

Настя увидела, как Денис дотянулся рукой до потолка и с отсутствующим лицом его ковыряет. Это длилось секунду, но она почувствовала, что он совсем не спокоен. И потом он заорал, наклонился к людям со стола и заорал, во весь голос:

— Достали! Достали! Сколько можно плакать? Сколько можно? Достали! Может, кто-то сказал такое, да? Может, я сам сказал? Что вот смею радоваться сейчас жизни? А что, плохо? Плохо что ли? Живете на свежем воздухе! Никаких, сука, ипотек! Никаких, сука, больше не будет разбившихся самолетов! Только ходите босиком и думайте, что бы завтра пожрать! Плохо что ли? Плохо? Ну и что, ну и у меня тоже умер кто-то! И не кто-то, а все у меня! Все! Ну, а, может быть, я все равно выбираю всему радоваться? Может, у меня иначе была бы ужасная жизнь? А тут я на своем месте, ясно? Что вы, эгоисты сраные, страдаете, потому что кого-то потеряли? Все кого-то потеряли! Она, — и схватил рукой Настю за плечо, — кого-то потеряла! А она все равно выбирает радоваться, потому что, может, верит, что ее близким так лучше! Может, они в раю вообще? А?! И она тут кайфует, нельзя что ли? Если вы выжили — значит не просто так, ясно?! Благодарны будьте, твари! Достали меня своими грустными ебальниками! Видеть их больше не могу! Достали!

Денис весь покраснел, и его светлые волосы начали казаться совсем белыми над розовым лицом. Шея стала мокрой, и какая-то особенно заметная капля текла среди этой потной сырости по кадыку — он дергался, дергался. Денис спрыгнул со стола и зашагал сквозь всех и к выходу, и Настя спрыгнула за ним и побежала, чтобы успеть.

Когда они оказались на улице, около подъезда, ей стало неожиданно холодно — так душно было в этой комнате, что она сама была сырая, и летний вечер заставил охватить себя руками, мурашки пошли по спине. Потом Денис схватил ее за плечи, и его ладони оказались горячими.

Он ничего не делал, просто стоял, и Настя не двигалась, потому что стало тепло. Денис дышал шумно и быстро, так крепко сжимал Настины плечи, что ощущения в них сделались странными и колкими, но Настя знала, что на ней никогда не остается синяков. 

Как далеко она не смотрела, нигде не было света, и трава колыхалась в этой темноте, и пела какая-то маленькая ночная птичка, и трещали непонятные насекомые.

В шумной, душной комнате в большой квартире на третьем этаже Лука неловко взобрался на стол и говорил оттуда — конечно, в нос, как всегда:

— Марк Фишер же про этом писал… Ну как… Не прям про это, но тут, собственно, напрашиваются определенные мысли. Что, как бы, Марк Фишер, писал нам про то, что капитализм, особенно если его осознаешь, он ведет к такому отчаянию просто… Невозможно, ну, жить при капитализме, если ты его осознаешь. Вероятно, поскольку, вот, некоторые из нашего поколения однозначно осознавали, они и радуются. Это бесконечная тяга к разрушению, если ты знаешь, что система, в которой живешь, она ужасна и неразрушима, а потому, как бы, если она вдруг разрушается, это лучше, чем если бы она существовала, даже если и какой, так сказать, ценой это разрушение…

Лука переводил дыхание, молчал, начинал говорить снова. Горло сжималось, бесконечно сужалось и высыхало, а он проталкивал сквозь него слова, думал: «Хоть однажды окажись смелым, прошу. Сколько можно быть трусом, Лука. Защити своих друзей, дурак». Мама ведь всегда в него верила, но, наверное, излишне принимала таким, какой был — пухлый ребенок, лохматый ребенок, плаксивый и слабый. 

Когда город оказался в воде, Лука был в вузе. Их быстро эвакуировали, рядом стояло высокое и крепкое здание. Он тогда подошел к преподке, спросил: «Извините, а можно как-нибудь узнать, где моя мама?» «С ними все хорошо, не переживайте. О всех позаботятся, объявлена эвакуация. Нужно немного подождать», — ответила преподка. И что за дурак бы такому поверил? Она же не знала ничего, она ничего не могла знать! Просто сказала, чтобы успокоился, а он поверил и сел в уголке на пол и, кажется, даже уснул. Это были первые 12 часов.

Во сне и даже наяву, когда сильно задумается, Лука видит свой телефон, тот последний, который у него был. Ему видится, как он набирает, не переставая набирает мамин номер и, наконец, дозванивается. В ушах ее голос, он совсем как настоящий. «Лука, — говорит мама, — Лука, ты где?» «Я-то в порядке, — не то смеется, не то плачет Лука, — а ты где? Ты где? Ты где, мама?» 

Потом выныривает из наваждения или просыпается, начинает задыхаться, хватает свои волосы, лицо, колени, стену рядом. Не дозвонился, да и не сильно пытался — почему не набирал ее бесконечно? Мама, я знаю, ты думала про меня до конца. А я спал, мама. А я был на двадцатом этаже.

Луку с его Фишером никто не слушал. Соседи шумели, спорили в кучках, но кто-то доедал свой кекс, и кто-то пил компот из стаканов, которые Лука отовсюду притащил в Олегову квартиру, когда готовился к собранию. Громче всех в углу кричала Людмила, и сначала кто-то ее отчитывал, а кто-то поддерживал, а потом она начала плакать, и ее успокаивали. 

Мужчина с надломленным голосом, у которого умерла дочь, всхлипывал и для успокоения вбирал в себя неимоверные объемы воздуха. Аина хлопала его по плечу рукой, надеялась, что не задохнется:

— Простите, — говорила Аина единственные слова, которые могла придумать сейчас, — Простите. Все будет хорошо, простите. Я понимаю, простите. Простите. 

Олег еще немного посмотрел, согнул голову, чтобы не удариться о низкий дверной проем, и вышел из квартиры на улицу. Снаружи было свежо, и ему хотелось курить. В ночи рядом с подъездом Настя и Денис вразлад пели что-то веселое.