Свёрток-0
- От редакции 2.0.
- В.К. Отчет о первом "Беляевском" дрейфе
- Лицо, Пожелавшее Остаться Неизвестным. Редкий эпизод
- Ладо. Важные вещи
- Михаил Тарута. Наброски к эссе "Ритуал и эфемерность, гендер и потребление"
- Александр Бальзанников. Открытое письмо касательно антуража костюма
От редакции 2.0.
Это вступление мы написали по принципу игры в «Чепуху» — потому что это показалось довольно ироническим для такого рода вещи.
*Что? Начало*
Этот выпуск — пилот, первопроходец для «Свёртка», и выходит он под нулевым номером, оставляя первый своему более объёмному нерождённому брату.
*Загиб листа*
*О чём? Заголовки*
Нулевой номер выходит под заголовками: «Флэш-фикшн»/«Спальные районы»/«Непрофессионализм»/«Оборотничество»/«L’apacherie»/«Демо». Заголовки эти представляют собой темы, предзаданные до написания, и каждый из них мы, равно как и авторы (хотя эти группы людей, несомненно, пересекаются), постарались отразить во внутренностях выпуска — в меру своих представлений.
*Загиб листа*
*Кто? Почему флеш-формат*
Тексты для этого выпуска написали довольно-таки случайные люди, объединённые лишь энтузиазмом и каким-либо знакомством с членами редакционного совета. Флеш-формат же был выбран, чтобы не слишком утруждать молодых и очень занятых в обычной жизни авторов, и, конечно же, чтобы добавить побольше лёгкости — ведь для пилота это крайне важно.
*Загиб листа*
*Какой? Настроение*
Номер этот сделан намеренно несерьёзным, и, как может заметить внимательный читатель, во многом пародийным, с несколько даже гротескным аметеризмом. Читайте его непринуждённо и легко, а ещё лучше — заранее снизьте ваши ожидания.
*Загиб листа*
*Чем всё закончилось? Оригинал*
Знакомые с «печатной» версией могут заметить, что вступление было сильно изменено. Это связано с различием форматов, ведь то, что было в оригинале, никак не может быть перенесено в веб-формат. С исходной версией во всём великолепии всё ещё можно ознакомиться по ссылке: https://t.me/deserturbain/7
*Конец листа*
В. К. Отчет о первом "Беляевском" дрейфе
Примечание издателя: этот очерк — первый в длительной серии психогеографических исследований, которую планируется опубликовать в последующих выпусках зина. В идеале серия должна создать не только первое и подробное описание одной местности, но и выделить мельчайший уровень, достойный рассмотрения в рамках психогеографии, обозначив минимальный значимый размер атмосферы. Также дополнительно планируются тексты о методологии дрейфа и психогеографии в целом.
Дрейф начался в четверг, 8 января, около половины четвёртого дня, когда я дошла до 1-го выхода из метро «Университет Дружбы Народов». Передо мной предстало пространство улицы академика Опарина, которое можно охарактеризовать, как «лиминальное» и «отсутствующее». Оно кажется выбоиной в окружающем теле города, и находиться в нём долго не хочется. Доминирует транзит: здесь расположена станция метро, к которой прилегает множество автобусных маршрутов. Улица сходная со станцией телепорта, с которой можно вывалиться в другое место, но больше на ней делать нечего. Мне чувствуется схожесть с площадью Гагарина, до которой через метро можно добраться практически по прямой ветке, но это сравнение требует дальнейшего углубления в полевых условиях. «Опаринская выбоина» расплескивается даже вокруг перекрестка с Миклухо-Маклая, ярко выражается в ней монофункциональное продолжение улицы Опарина, отмеченное на картах как «Проектируемый проезд № 4989». Здесь расположен снегоплавильный пункт (а визуально и что-то еще, из разряда коммунальной инфраструктуры), в который вдоль по улице выстроилась целая очередь из наполненных снегом самосвалов.
Дальше я повернула на более привлекательную улицу Академика Волгина. Здесь я впервые ощутила сильную гетерогенность атмосферы. Улица является локальной осью, в которую вливаются оси меньшего размера, каждая из которых имеет свой особенный характер. Подобные улицы часто встречаются в постсоциалистических городах, и представляют свой, особенный тип, на данных момент слабоизученный. Наиболее близки по духу им торговые и туристические улицы, вроде Тверской, Истикляль или Пикадилли, но этот тип имеет свое уникальное лицо. Более размеренные и спокойные, такие улицы (назову их для простоты «спальные оси») находятся также в более органичных отношениях с окружением. Стоит отдать им должное в умении слиться с окружением из спальных микрорайонов, однако при должном рассмотрении они оказываются весьма интересны и самобытны. Похожи они на веревки, на которых завязано множество мелких узелков. Эти «узелки» я вижу мельчайшими зонами, в которых можно выделить особую атмосферу в рамках этого дрейфа. К таким кусочкам пространства здесь можно отнести, например, просвет между домами, пару деревьев и аптеку в пристройке или фронт дома с пунктами выдачи на первых этажах и прилегающей детской площадкой. На Ак. Волгина я провела некоторое время за изучением проходящей публики. Попадались непримечательные обыватели, студенты, также люди, связанные с военной сферой, судя по их форме. Я решила разнообразить дрейф с помощью особой практики: выбрав заинтересовавшую меня личность, я проследовала за ней на некотором расстоянии, таким образом, получив в свое распоряжении случайного проводника, не знающего о своей роли. Личностью оказался мужчина среднеазиатской наружности, с дешевыми проводными наушниками. При нем был проржавевший велосипед «Десна», который он катил, так как снег не позволял ему ехать. В багажнике велосипеда находился скарб непонятного предназначения, в котором я смогла выделить только листовки с эмблемой правительства Москвы, возможно, объявления от управы района. Импровизированная экскурсия прошла довольно стремительно — мы прошли вдоль нескольких подъездов, через горку, заполненную детьми и парковку, после чего мой проводник остановился и стал привязывать велосипед у невысокой пристройки. Здесь располагалось подвальное кафе, со стеклянной полукрыши которого сбивал лед рабочий, а также пункты выдачи маркетплейсов. У черного входа, где и остановился проводник, курили пара человек, также среднеазиатской внешности. Место, судя по этим фактам, было ориентированно на определенные этно-религиозные группы и являлось для них важной точкой, оставаясь незаметным для тех, кто не являются их представителями. Эмоциональный фон тут несколько отличается от остального района, в первую очередь из-за отличия этнического состава. Стоит также сказать, что в практике «следования» есть дополнительный плюс: исследовательница совершенно теряется в пространстве, что приближает ее к изначальному пониманию дрейфа. Продолжив уже в одиночку, я вышла на сосновую аллею, сильно контрастировавшую с предыдущей локацией. Это была небольшая вытянутая территория, окруженная, в отличии от советских домов, мимо которых проходил дрейф с самого начала, строениями XXI века. Здесь царила приятная «рекреационная» атмосфера, в ассоциативном ряду которой я выделила парки Тропарёва и Тёплого Стана, кварталы микрорайона Московского и юга Обручевского района в районе улицы Самора Машелы, а также озелененную зону у здания «Новатэка». Территория эта обладала большой самостью и немалым притяжением, концентрирующемся по оси восток-запад.
Нужно отметить одну любопытную закономерность, ставшую очевидной при дрейфе. Из-за планировочных особенностей советских микрорайонов наиболее частым элементом в исследуемом районе является прямая линия. Подобные линии в идеале должны быть четко соподчинены и иметь соединения с остальными, образуя геометрически правильный микрорайон. Но на деле в ходе дрейфа движение зачастую строилось следующим образом — я шла по линии, после чего упиралась в тупик, и была вынуждена возвращаться в поисках новой линии. Эта закономерность делает территорию похожей на лабиринт, требующий использования бэктрекинга (backtracking) для прохождения. Очень редки круговые и точечные структуры: кроме уже названного выше кафе, я выделила голубятню, держащей на себе двор, и здание (как позже было выяснено, по адресу ул. Миклухо-Маклая, д. 41б), по всей видимости, некогда электроподстанцию или тепловой пункт, ныне же выглядящее жилым. У него даже был отдельный почтовый ящик на двери, эмоциональный фон же был похож на частные деревенские дома и самострои и сквоты, образуемые маргинальными элементами.
Следующей точкой, к которой я вышла, стал участок улицы Миклухо-Маклая, примыкающий к площади Мартина Лютера Кинга. Я в этот момент была положительно дезориентирована, из-за чего улица предстала передо мной неожиданно и открыто. Первой ассоциацией была ночная торговая улица где-то в Юго-Восточной Азии. Место можно назвать живым и проходным, этаким центром притяжения для довольно большой площади (в отличии от локальности улицы Ак. Волгина). Я прошла немного по улице, и мое внимание привлекло необычное брутальное здание. Здесь дрейф обернулся одновременно предсказуемым и неподобающим своей природе образом. Здание вызвало к жизни воспоминание, затерянное до этого очень далеко в недрах памяти. Именно в нем располагался Московский дом книги в Беляево, в который мы неоднократно приезжали с семьей в моей юности, и в котором были куплены многие из моих любимых изданий. Сейчас же окна книжного были темны, и только надписи на стеклах напоминали о бывшем магазине. Я некоторое время постояла у входа в здание, надеясь спросить о его закрытии прохожих, но диалог завязать ни с кем не удалось, в первую очередь из-за практически полного отсутствия прохожих. Я поднялась в открытые галереи здания. В пространствах между колонн на улицу выходили бетонные карнизы, отсылавшие к чем-то в духе Ле Корбюзье, вроде Капитолия Чандигарха. Находиться здесь было сродни пребыванию в скелете величественного существа, облепленного паразитами, которые обгладывают остатки мяса: как это зачастую бывает с модернистскими зданиями, внутри здание заполонено разнородной мелкой коммерцией, от ремонта обуви до продуктов, которая меняет пространство под себя, возводит перегородки и выставляет аляпистые вывески.
После тщательного осмотра здания, или, точнее выражаясь, нахождения в его поле притяжения (оно притягивает взгляд, наверное, больше всех виденных мной в этом дрейфе построек), я переместилась на уходящую вбок улицу Академика Арцимовича. Эта улица обладает довольно малой привлекательностью в месте своего примыкания к Миклухо-Маклая, и я повернула на нее по инерции, будучи в поле брутального здания. Однако очень быстро улица стала оказывать на меня сильное влияние, и вот какого рода. Дело в том, что только начиная свой дрейф, я имела представление, причем довольно подробное, о районе исследования, и заранее предполагала, к каким точкам я могу прийти. Одной из них был парк «Яблоневый сад», который, как я полагала, обладает одним из сильнейших полей притяжения в районе. Мне и не хотелось выходить к нему в ходе конкретно этого исследования, и я была даже несколько удивлена, когда в ходе дрейфа я никоим образом не ощутила его притяжения. Сейчас же улица Ак. Арцимовича вела меня именно к нему. В этой улице чувствовалась сильнейшая «яблоневая» сущность, которая уводила меня влево, в сам парк. И если бы ей было дано более подходящее название, то им должно было бы стать «Яблоневая магистраль». В своем конце улица огибает парк, окончательно подталкивая прохожих к тому, чтобы зайти внутрь. В этой точке дрейф было решено завершить, по его итогам были выделены точки и оси, требующие дальнейшего наблюдения для итогового вынесения на психогеографическую карту, а также направления, в которых дрейф следует продолжать (Ак. Арцимовича на юг, Миклухо-Маклая в обе стороны, Ак. Волгина на юг).
Лицо, Пожелавшее Остаться Неизвестным. Редкий эпизод
Примечание автора: на протяжении лет, пока этот текст лежал в специальной созданной папке, я не встречал ничего подобного ему в своем медиаполе. Но за несколько дней до выпуска этого номера, я внезапно обнаружил весьма любопытный пост в одной социальной сети, где очень схожим образом описываются схожие события, и, более того, имеются отсылки на другие тексты сходного характера. Из-за этого я даже хотел отозвать свой текст из печати, боясь уличения в плагиате и вторичности. Но благодаря уверениям редакторов меня в том, что мое творение отличается несколько иным прочтением темы, а также было создано независимо от того, второго текста, я несколько изменил свое мнение, и уважаемые читатели могут лицезреть мою работу в печати.
Все эпизоды, из которых складывается жизнь в городе, для себя я делю на две категории: «рутинные», как-то: поездки на транспорте, бизнес-ланчи и покупка продуктов, одним словом, события, практически лишенные шарма в силу своей частой повторяемости, и «редкие», которые происходят раз в неопределенное время — от нескольких недель до всей жизни. Из числа вторых я исключаю эпизоды выдающиеся, которые обыватель бы счел для себя крайне необычными, например, продолжительное проживание на улице или проникновение на секретные объекты; так же исключаю я и эпизоды, типичные лишь для жителей сельской местности, вроде забоя скота или заготовки дров. К «редким» можно отнести свадьбу или похороны, получение кредита или нового паспорта, покупку жилья. Подобные эпизоды можно назвать вполне понятными, и в массовом сознании они считаются естественными частями жизни человека, однако частями важными, которые вполне же естественно могут вызывать волнение и тревогу.
Именно волнение обуревало меня в тот день, в день операции, но было оно радостным, сродни тому, что в английском языке называется excitement’ом. Однако, мои друзья и родственники волновались всерьез и с опаской, что создавало между нами этакий диссонанс чувств. Я не могу говорить об их мыслях в тот время, но мне главной метафорой предстоящего вмешательства виделась граница, граница между обыденным существованием и существованием, выпавшем из реальности, сотканном из отдыха, ощущения преодоления и приправленного флёром приключений. «Редкие» эпизоды в моей системе служат водоразделами, горными хребтами на жизненном пути. Приближаясь к ним, человек ощущает изменение чувственного рельефа, его повышение до вершины, после чего этот рельеф постепенно понижается до того же уровня, на котором был до. Но как путники могут по-разному воспринимать дорогу, так и в памяти людей эти водоразделы могут запечатлеться в различном свете. Я привык к тому, что люди проходят через «редкие» эпизоды несколько амбивалентно: страдают от тернистой дороги и сетуют на напряжение по ходу восхождения, а закончив его, напрочь забывают и устремляются к новым хребтам с воодушевлением, будто они не сулят им новых испытаний. Хребет за хребтом, этот тернистый путь должен закончиться, встречей с Абсолютным, которое будет знать о всех страданиях, что были по дороге. Итак, моим эпизодом того дня было удаление зуба мудрости, причем зуба еще не прорезавшегося, фактически зародыша, из-за чего его нужно было буквально выбить из моей десны.
Здание, в котором размещалась, хотя размещается в нем она и по сей день, в чем читатель может при желании убедиться, стоматология, не изменилось с момента постройки где-то в 50-х, судя по виду. На роскошную лепнину наползали плинтусы, имитирующие дерево, а из блекло оштукатуренных стен местами торчали куски железа: по всей видимости, крепления для ныне неизвестных элементов. Особенно атмосферным был подвал — низенький и длинный, по всей длине потолка был проделан жёлоб, будто бы для тех, чей рост превышает полтора метра. К моему счастью, а в особенности к счастью моей головы, нужный кабинет размещался на втором этаже. Пахло какой-то химией, кресло было старым и потертым, но довольно удобным. Укол анестетика — а ведь каждый, кто хоть раз лечил зубы, знает, что это обыкновенно самая неприятная часть операций — я, к своему удивлению, совершенно не почувствовал. Будто бы в моей десне, этой розоватой обертке вокруг кости, напрочь отсутствовали нервные окончания. Через открытое окно влетал легкий ветерок, принося с собой запах солнца и свежести; здания через дорогу весело блестели оконными стеклами; весна вступала в свои права, и я проведу дома все эти переходные дни, восстанавливаясь, а когда выйду на улицу, будет уже тепло и сухо. «Кстати, почему открыто окно? Друг однажды рассказал мне, как во времена его работы медбратом в Иркутске в открытое окно операционной влетел стриж и принялся метаться по всей комнате. А ведь это был самый разгар операции, причем под общим наркозом…не хотелось бы мне оказаться в подобной ситуации, птицы ведь могут переносить болезни, птичий грипп там, из-за него даже бывали локдауны, а ведь я сейчас еще и ослаблен…» В нос ударил резкий запах тухлых яиц — видимо, я начал терять сознание.
От чего уж нельзя избавиться с помощью нашатыря, так это от потери контроля над своим телом. Челюсти сначала затекли до состояния «воткнутых иголок», а затем полностью пропадали из того поля, что составляет мое телесное «Я». Рефлекторно появилась паника, и захотелось посильнее сжать зубы, чтобы их ощутить. Будто бы у меня хрустальный череп, и я почувствовал его только если бы смог добиться появления трещин. Меж тем, основная часть операции началась. Моя плоть потрескивала со звуком, или скорее даже ощущением, ведь я не мог этого слышать, с которым хрустит карамелька, только вместо сладкой начинки рот наполнился соленой кровью. «Впрочем, бывают же лакричные карамельки, я такие пробовал в Швеции…нет, не стоит слишком отвлекаться от реальности». Сняв слизистый футляр, врач начала дробить мою кость с запахом, напоминавшим смесь гари и стирального порошка. Уже через несколько минут хирургическая лопатка поддела зуб и начала его расшатывать. Я почувствовал, что он довольно большой для «зародыша», и что он отнюдь не торопился покидать свое ложе. Однако, довольно скоро под натиском грубой силы ему пришлось поддаться. Кривой коготь иглы несколько раз прошел через десну, и все завершилось. Даже меньше часа; я, признаться, был несколько разочарован безболезненностью и внешней простотой операции.
Боль настигла меня дома, когда кровь разогнала анестетик по телу. По лицу растеклись градиентом все оттенки онемения. Возврат контроля шел медленно и тяжело: будто бы мое давление поднялось до предела, и щека была готова вот-вот треснуть от напряжения. Нервы в зубах раздулись, как воздушные шарики, и, если бы я сжал челюсть, они бы лопнули. Прошло еще несколько часов, и от моей скулы растекся огромные синяк. Лежать было неудобно, и дискомфорт оставался сильным даже после дозы ибупрофена. Я уверен, что в конце пути никто не ждет, и все трудности были лишь для меня одного. Пройти через водораздел нужно быстро и стоически, пробить прямую дорогу, а не петлять из-за собственных слабостей; а спустившись в долину, стоит сохранить подъём в памяти и нести его с тихой гордостью, как старики несут на своих лицах морщинистые отпечатки времени. Но лежа в кровати, я не мог скрыться от мысли, неумолимо идущей на меня: жизнь вновь в прежнем русле, и «редкий» эпизод остается в памяти лишь байкой, которую максимум можно вспомнить при случае. След остался швом на десне, а не зарубкой на душе.
«А все же грань между «редкими» и «рутинными» событиями на деле очень тонка, и легко пересекаема в обе стороны. Однажды поход в кинотеатр стал для меня рутиной, а ведь я несколько лет бойкотировал кинопоказы, а потом стал по несколько раз на неделе посещать кинотеатры по всему городу. Странная это вещь: сначала я удивлялся, как люди создают события из обыденности, строчат полотна текста о вещах, которые я даже не могу отделить от рутины, потом я зацепился за событие, которое никто бы не стал выделять в своей жизни и наделил его особой значимостью, и вот теперь я в своей постели, пытаюсь заснуть и думаю о том, что это все какие-то унылые рамки и не нужные мозговые эксперименты. Прошел через день, как нож сквозь масло. И через всю жизнь тоже, без всех этих тупых категорий, ни на чем не задерживаясь, ведь все станет просто байкой к месту. Как мол, о который ломаются волны. Как игла сквозь ткань… и все байки в итоге пропадут бесследно».
Ладо. Важные вещи
Ладо Кецховели был революционером,
И его застрелил тюремщик.
Ладо было 27 лет,
И он мог войти в клуб 27,
Если бы туда принимали достойных людей,
А не всякий сброд.
Он мог бы дожить до 17 года, и в новой стране
Стать большим человеком,
Но его убили открыто и подло,
Из окна тюрьмы застрелили.
Безоружного.
В честь него даже назвали несколько улиц.
Говорят, Сталин всегда помнил о Ладо,
Ведь они были друзьями,
Коба и Ладо.
Я думаю, память об этом — важная вещь
***
Меня назвали в честь Ладо Гудиашвили.
Он был художником, и его любил мой отец.
А мама считала Ладо бездарностью, позором страны.
Я не понимаю его картин,
Но все равно его уважаю
За несомненный талант,
За дух Франции и дух Грузии,
И просто за труд.
Мне кажется важной память о нем.
В честь него переименовали улицу Кецховели,
Ту, что в Тбилиси.
Так один Ладо сменил другого.
***
В Москве есть бистро «Ладо»,
В здании палат Ладо.
Им когда-то владел человек по имени Христиан,
А о его фамилии вы уже догадались.
Рядом находится кофейня «Куда»,
Их вывески рядом, и я читаю их как:
«Ладо Куда»
Когда впервые их увидел, то подумал:
«Кто такой этот Куда?»,
А потом подумал, что это могла быть цитата Сталина:
«Эх, Ладо… Куда?»
***
Дом Ладо есть в Выборге
И он никак не связан с московским
Я даже не был в нем.
Видел лишь фотографии
С запахом советского искусствоведения.
Мне нравится эта незримая связь между домами
Через их названия.
Она словно секрет, открытый для всех,
Секрет из книжек советских искусствоведов
Который разлился повсюду по воздуху и интернету
Но не все хотят его узнать.
Потому что считают это лишним знанием.
А мне кажется важным любое знание.
Пусть даже такое странное.
***
Однажды в компании разговор зашел о любви.
Любили славу и тренды,
Стабильность тоже любили.
Любили богатство и роскошь, вино и хороший кофе,
Любили даже смотреть порнофильмы.
А я не мог сказать, что люблю,
И кто-то заметил: «Наш Ладо любит только важные вещи»,
И все нашли это умной шуткой.
Только мне было не смешно.
Михаил Тарута. Наброски к эссе "Ритуал и эфемерность, гендер и потребление"
<…>
Более всего поражает транзакция «внимания»1, которая происходит посредством дарения цветов. Подобная транзакция состоит из нескольких фрагментов: в первую очередь нематериальное выражается через материальную максиму, букет становится тождественен отношению дарителя к принимающему. Происходит то, что можно назвать своего рода «запаковкой» нематериального в материальную оболочку. Вторым фрагментом является собственно дарение, которое, несомненно, имеет в себе обрядовые корни, о чем ниже. Принимающий дар эмоционально откликается, т. о. «распаковывает» обратно нематериальное из материального. При этом очевидным образом появляется привязанность принимающего к дару, причем эта привязанность может быть как искренней, естественной с позиции эмоций, так и быть слабо выраженной оболочкой социального конструкта, продиктованной общественными нормами. Иными словами, дар приобретает довольно важное символическое значение. Последний фрагмент является наиболее парадоксальным: после того, как цветы, проявляя свою эфемерную сущность, начинают увядать, эта привязанность к дару легко, даже можно сказать, абсолютно незаметно, рвется. Это обрывание также является частью общественных норм, и было бы странно, с точки зрения обывателя, сожалеть о увядшем букете. От подарка избавляются, и через некоторое время ритуал снова требует повторения. На координатной плоскости это можно было бы представить сходным с котангенсом графиком — убывающем на коротком промежутке оси X и бесконечно повторяющимся вдоль этой оси.
Характер событий, в связи с которыми чаще всего дарят цветы, обнажает и их (цветов) ритуальную сущность. Дарение обычно является частью так называемых «обрядов перехода», приуроченных к рождению ребенка, свадьбе, в меньшей степени дням рождения и, конечно, похоронам. Невооруженным глазом заметна и схожесть цветов с жертвой: принадлежность их к миру живых и очевидная скорая смерть, будучи сорванными дают дарению явное сходство с убийством животных в религиозных целях2. Подобная оптика интересна тем, что может по-новому раскрыть природу цветочной промышленности. Мацерация цыплят привлекает внимание защитников животных, но гораздо более прямая в своей убийственной сущности (например курицы могут быть использованы для получения яиц, у цветов один сценарий использования с гибелью в конце) индустрия никак не подвергается критике. Факт того, что растения погибают не мгновенно на фабрике, а их смерть растянута во времени, делает положение лишь еще более трагичным, увеличивая моральную причастность к ней потребителя. Однако здесь не стоит углубляться в фитозащиту как таковую, гораздо важнее было бы рассмотрение комплексного блока этических, эстетических и политических вопросов, который в общем в рамках эссе будет именоваться не иначе, как «Освобождение цветов».
<…>
Последний фактор, заслуживающий особого внимания — жесткая гендерная рамка дарения. Мужчины редко могут рассчитывать на цветы в качестве подарка, это является общественно приемлемым, только если они принадлежат к соответствующей профессии, например, музыканта или актёра. Обычно мужчины выступают исключительно в роли дарителя, и описанная выше транзакция, культивируется и имеет свои корни первостепенно в гомогенно женском обществе. Исходя из этого, можно заметить, что в цветах имеется и огромный эмансипирующий потенциал. Он может быть выражен как в отказе женщины от приема «дара», так и в использовании цветов в качестве объекта перфоманса (например, можно вспомнить схожим образом реализованные антивоенные подтексты через лозунг «Flower Power»). Большой эффект может иметь и обратное дарение, от женщины-частного-лица к мужчине-частному-лицу, неожиданное в гендерных рамках и порождающее общественный диссонанс, благодаря нарушению устоявшихся обычаев.
Важно при этом работать и с образом цветка как преимущественно «женской» метафоры. Необходимо разделять эстетические слои растений и людей и ломать эту связку, которая используется главным образом для поддержания патриархальной системы. Использование цветочного образа для эмансипации должно быть явно отделено от привычных смыслов, дабы избежать дискредитации. Но благотворным может оказаться и «переизобретение» женского цветочного подтекста, где привычные характеристики, такие как «хрупкость» и «красота» будут использованы иронически, а в качестве основного вооружения будут приняты, например, небинарная половая структура многих цветов и такие характеристики, как «выживаемость» и «коллективизм».
<…>
Таким образом, происходит пресловутый процесс «замещения этики эстетикой». Культурные смыслы вымарачиваются, и цветы предельно упрощаются, становясь воспринимаемыми лишь через внешний вид и запах. Многообразие культурного поля исчезает, и, выражаясь языком ботаники, небольшое количество инвазивных видов отнимают все возможные ниши у аборигенов. В «Освобождении цветов» можно подробно рассмотреть и деколониальный слой, заключающийся в обратном введении фольклорных мотивов в цветочный дискурс, и антиглобалистский, если подробно рассмотреть и обличить работу индустрии по выращиванию цветов не только с позиции локальных производителей, выдавливаемых крупным бизнесом, но и с позиции доминирующих цветочных видов, которые являются одинаковыми в большинстве стран и стирают видовое разнообразие отдельных территорий. Но в рамках этой работы не ставится задача подробного раскрытия этих слоев, они остаются для будущих исследователей.
Цветы, создания эфемерные по своей сути, оказались легкой добычей в обществе потребления. Более того, именно такие качества, как хрупкость и недолговечность оказались наиболее маржинальными: малый срок жизни товара позволяет предлагать его снова и снова через небольшие промежутки времени. К дополнительным факторам стоит отнести и коммодификацию ритуалов, когда покупка сама становится как отдельным ритуалом, так и частью большего ритуала и коммодификацию чувств, при которой они (чувства) становятся подчинены логике купли-продажи. Культовый бэкграунд цветов, будучи очищен от старых смыслов, оказался заполнен новыми, которые являются порождениями товарной логики и/или поддерживают ее. Подобное стечение обстоятельств привело к тому, что цветы превратились в товар, проживающий идеальный для товара жизненный цикл, имеющий в себе глубинный товарный подтекст, и используемый для товарных ритуалов. Из этого можно вывести последнюю часть эссе, озаглавленную «Цветок как идеальная метафора культуры постмодерна».
<…>
Александр Бальзанников. Открытое письмо касательно антуража костюма
Всем причастным и имеющим возможности к реализации предложенных инициатив.
В силу профессиональной деятельности мне неоднократно приходилось сталкиваться с крайней степенью разложения культуры костюма, которая наблюдается в современной России. Одежды людей оказались захвачены самыми дешевыми и клишированными формами эстетики, которые формируются небольшой кликой так называемых «инфлюэнсеров», в которой идеи перевариваются по множеству раз, совершенно утрачивая любую ценность. Одновременно с этим информационное поле оказалось заполненно «потоком» из трендов, ни один из которых не имеет ни цельности, ни отражения в реальности и создает лишь фрустрирующий для человека шум. И мало того, что улицы заполнились абсолютной безвкусицей, так эта безвкусица оказалась возведена в статус моды и вошла в список желаемого и поощряемого.
Но психоэмоциоэстетические свойства костюма, которые для сокращения будут называться «антуражем» (здесь это слово сродни понятиям «атмосферы», «вайба» и «эстетики»), оказывают ключевое влияние на формирование здорового общества. Увеличение тонкости образов и их разнообразия влечет за собой стабилизацию ментального здоровья жителей, причем как носителей этих образов, так и наблюдателей, повышение трудоспособности и мотивированности к труду, а также рост общественного либидо. Поэтому улучшение антуража костюма приведет к значительному росту благосостояния и здоровья граждан, для чего на начальном этапе предлагаются следующие меры:
- Создать в ведомости Департамента легкой промышленности и лесопромышленного комплекса Министерства промышленности и торговли Российской Федерации Специальное Управление по делам антуража костюма, в чьем ведении будет находиться разработка предложений по формированию и реализации государственной политики в области антуража костюма граждан, оценка и анализ качества антуража всей текстильной продукции. Важной особенностью такого Управления должна стать законотворческая деятельность, причем скорее запрещающая, чем предписывающая, т. е. должен быть обозначен круг запрещенных антуражей, а рекомендуемые формы костюма намечены довольно общо и рекомендательно. В качестве примеров можно использовать, скажем, образцы из культурного поля, вроде костюма Алексея Селиверстова из к/ф «Такси-Блюз».
- Учредить при вышеназванном Управлении Общественную приемную, в которую будут поступать соответствующие инициатив от граждан. Наиболее интересные и атмосферные из них могут быть закреплены в качестве образцов в нормативно-правовой форме. Особое внимание при рассмотрении должно также уделяться мнениям выдающихся личностей и групп, вроде «вайперов», балашихинских TikTok-блоггеров, студенток Факультета дизайна НИУ ВШЭ, завсегдатаев магазина «Окно», работников ГБУ «Жилищник» района Дорогомилово и членов правления Московского Союза Пенсионеров. Также в рамках смычки государственных органов контроля и гражданского общества для надзора за антуражем может быть рассмотрено создание народной дружины для поддержки Отдела, описанного в пункте 4.
- Также учредить при вышеназванном Управлении отраслевой печатный орган, в чьи обязанности будет входить публикация нормативно-правовых актов, принимаемых Управлением, сведения о деятельности Общественной приемной, а также публикация профильных материалов по вопросам антуража костюма и исследований, проводимых Институтом, описанном в пункте 5. Публикации эти должны пройти глубочайшую проверку на оригинальность и актуальность и соответствовать международным критериям качеств научных работ, чтобы страна получила на его страницах публикации, сравнимые с «Золотым Берегом и трущобами» Х. У. Зорбо или «Глубокой игры» К. Гирца от мира костюмного антуража.
- Создать в ведомстве Министерства внутренних дел специальный Отдел по контролю за вайбом, в чьем ведении будет находится осуществление контроля за соблюдением принятых Управлением нормативно-правовых актов и пресечение преступлений в сфере антуража костюма. Подобный отдел должен по своей сути и кругу полномочий быть схож с полицией нравов, являясь при этом определенным антиподом последней, занимаясь поощрением свободомыслия и пресекая конформистские настроения. В ведении подобного отдела следует также создать систему «рестайлеров», созданной по образцу вытрезвителей, в которых лица, уличенные в неподобающем антураже, будут находиться до выработки относительно приемлемого вкуса (для чего в рестайлерах должны быть созданы подходящие условия: обширный гардероб, примерочные, дизайнерский ремонт с креслами, кофе и свежая выпечка).
- Организовать на базе ведущих ВУЗов страны межкампусный исследовательский Институт, в чьи обязанности будет входить разработка технологий, позволяющих добиться новых антуражей в одежде, а также ведение научной деятельности по классификации и исследованию существующих и создающихся антуражей. К подобной может быть отнесены, среди прочего: разработка новых материалов и цветов, например, шерстяноподобной ткани, не имеющей явного цвета, и имеющей текстуру уже поношенную и сохраняющую дух Данилы Багрова, проходившем в своем свитере несколько десятков лет, ткани, повторяющей цвет листьев, когда через них проходит солнечный свет, материала, подобному по цвету и формату сухим колосьям злаков, которые поздней осенью колышет полевой ветер; создание системы каталогизации составных частей антуража наподобие линнеевской, возможно создание карт антуража наподобие карт Лондона Чарльза Бута.
Подписавшийся как частное лицо,
Александр Бальзанников
