Donate

Свёрток-0

Свёрток (В.К.)20/11/26 08:2519
Содержание
  • От редакции 2.0.
  • В.К. Отчет о первом "Беляевском" дрейфе
  • Лицо, Пожелавшее Остаться Неизвестным. Редкий эпизод
  • Ладо. Важные вещи
  • Михаил Тарута. Наброски к эссе "Ритуал и эфемерность, гендер и потребление"
  • Александр Бальзанников. Открытое письмо касательно антуража костюма

От редакции 2.0.

Это вступление мы написали по принципу игры в «Чепуху» — потому что это показалось довольно ироническим для такого рода вещи.

*Что? Начало*
Этот выпуск — пилот, первопроходец для «Свёртка», и выходит он под нулевым номером, оставляя первый своему более объёмному нерождённому брату.
*Загиб листа*

*О чём? Заголовки*
Нулевой номер выходит под заголовками: «Флэш-фикшн»/«Спальные районы»/«Непрофессионализм»/«Оборотничество»/«L’apacherie»/«Демо». Заголовки эти представляют собой темы, предзаданные до написания, и каждый из них мы, равно как и авторы (хотя эти группы людей, несомненно, пересекаются), постарались отразить во внутренностях выпуска — в меру своих представлений.
*Загиб листа*

*Кто? Почему флеш-формат*
Тексты для этого выпуска написали довольно-таки случайные люди, объединённые лишь энтузиазмом и каким-либо знакомством с членами редакционного совета. Флеш-формат же был выбран, чтобы не слишком утруждать молодых и очень занятых в обычной жизни авторов, и, конечно же, чтобы добавить побольше лёгкости — ведь для пилота это крайне важно.
*Загиб листа*

*Какой? Настроение*
Номер этот сделан намеренно несерьёзным, и, как может заметить внимательный читатель, во многом пародийным, с несколько даже гротескным аметеризмом. Читайте его непринуждённо и легко, а ещё лучше — заранее снизьте ваши ожидания.
*Загиб листа*

*Чем всё закончилось? Оригинал*
Знакомые с «печатной» версией могут заметить, что вступление было сильно изменено. Это связано с различием форматов, ведь то, что было в оригинале, никак не может быть перенесено в веб-формат. С исходной версией во всём великолепии всё ещё можно ознакомиться по ссылке: https://t.me/deserturbain/7
*Конец листа*

В. К. Отчет о первом "Беляевском" дрейфе

Примечание издателя: этот очерк — первый в длительной серии психогеографических исследований, которую планируется опубликовать в последующих выпусках зина. В идеале серия должна создать не только первое и подробное описание одной местности, но и выделить мельчайший уровень, достойный рассмотрения в рамках психогеографии, обозначив минимальный значимый размер атмосферы. Также дополнительно планируются тексты о методологии дрейфа и психогеографии в целом.

Дрейф начался в четверг, 8 января, около половины четвёртого дня, когда я дошла до 1-го выхода из метро «Университет Дружбы Народов». Передо мной предстало пространство улицы академика Опарина, которое можно охарактеризовать, как «лиминальное» и «отсутствующее». Оно кажется выбоиной в окружающем теле города, и находиться в нём долго не хочется. Доминирует транзит: здесь расположена станция метро, к которой прилегает множество автобусных маршрутов. Улица сходная со станцией телепорта, с которой можно вывалиться в другое место, но больше на ней делать нечего. Мне чувствуется схожесть с площадью Гагарина, до которой через метро можно добраться практически по прямой ветке, но это сравнение требует дальнейшего углубления в полевых условиях. «Опаринская выбоина» расплескивается даже вокруг перекрестка с Миклухо-Маклая, ярко выражается в ней монофункциональное продолжение улицы Опарина, отмеченное на картах как «Проектируемый проезд № 4989». Здесь расположен снегоплавильный пункт (а визуально и что-то еще, из разряда коммунальной инфраструктуры), в который вдоль по улице выстроилась целая очередь из наполненных снегом самосвалов.

Дальше я повернула на более привлекательную улицу Академика Волгина. Здесь я впервые ощутила сильную гетерогенность атмосферы. Улица является локальной осью, в которую вливаются оси меньшего размера, каждая из которых имеет свой особенный характер. Подобные улицы часто встречаются в постсоциалистических городах, и представляют свой, особенный тип, на данных момент слабоизученный. Наиболее близки по духу им торговые и туристические улицы, вроде Тверской, Истикляль или Пикадилли, но этот тип имеет свое уникальное лицо. Более размеренные и спокойные, такие улицы (назову их для простоты «спальные оси») находятся также в более органичных отношениях с окружением. Стоит отдать им должное в умении слиться с окружением из спальных микрорайонов, однако при должном рассмотрении они оказываются весьма интересны и самобытны. Похожи они на веревки, на которых завязано множество мелких узелков. Эти «узелки» я вижу мельчайшими зонами, в которых можно выделить особую атмосферу в рамках этого дрейфа. К таким кусочкам пространства здесь можно отнести, например, просвет между домами, пару деревьев и аптеку в пристройке или фронт дома с пунктами выдачи на первых этажах и прилегающей детской площадкой. На Ак. Волгина я провела некоторое время за изучением проходящей публики. Попадались непримечательные обыватели, студенты, также люди, связанные с военной сферой, судя по их форме. Я решила разнообразить дрейф с помощью особой практики: выбрав заинтересовавшую меня личность, я проследовала за ней на некотором расстоянии, таким образом, получив в свое распоряжении случайного проводника, не знающего о своей роли. Личностью оказался мужчина среднеазиатской наружности, с дешевыми проводными наушниками. При нем был проржавевший велосипед «Десна», который он катил, так как снег не позволял ему ехать. В багажнике велосипеда находился скарб непонятного предназначения, в котором я смогла выделить только листовки с эмблемой правительства Москвы, возможно, объявления от управы района. Импровизированная экскурсия прошла довольно стремительно — мы прошли вдоль нескольких подъездов, через горку, заполненную детьми и парковку, после чего мой проводник остановился и стал привязывать велосипед у невысокой пристройки. Здесь располагалось подвальное кафе, со стеклянной полукрыши которого сбивал лед рабочий, а также пункты выдачи маркетплейсов. У черного входа, где и остановился проводник, курили пара человек, также среднеазиатской внешности. Место, судя по этим фактам, было ориентированно на определенные этно-религиозные группы и являлось для них важной точкой, оставаясь незаметным для тех, кто не являются их представителями. Эмоциональный фон тут несколько отличается от остального района, в первую очередь из-за отличия этнического состава. Стоит также сказать, что в практике «следования» есть дополнительный плюс: исследовательница совершенно теряется в пространстве, что приближает ее к изначальному пониманию дрейфа. Продолжив уже в одиночку, я вышла на сосновую аллею, сильно контрастировавшую с предыдущей локацией. Это была небольшая вытянутая территория, окруженная, в отличии от советских домов, мимо которых проходил дрейф с самого начала, строениями XXI века. Здесь царила приятная «рекреационная» атмосфера, в ассоциативном ряду которой я выделила парки Тропарёва и Тёплого Стана, кварталы микрорайона Московского и юга Обручевского района в районе улицы Самора Машелы, а также озелененную зону у здания «Новатэка». Территория эта обладала большой самостью и немалым притяжением, концентрирующемся по оси восток-запад.

Нужно отметить одну любопытную закономерность, ставшую очевидной при дрейфе. Из-за планировочных особенностей советских микрорайонов наиболее частым элементом в исследуемом районе является прямая линия. Подобные линии в идеале должны быть четко соподчинены и иметь соединения с остальными, образуя геометрически правильный микрорайон. Но на деле в ходе дрейфа движение зачастую строилось следующим образом — я шла по линии, после чего упиралась в тупик, и была вынуждена возвращаться в поисках новой линии. Эта закономерность делает территорию похожей на лабиринт, требующий использования бэктрекинга (backtracking) для прохождения. Очень редки круговые и точечные структуры: кроме уже названного выше кафе, я выделила голубятню, держащей на себе двор, и здание (как позже было выяснено, по адресу ул. Миклухо-Маклая, д. 41б), по всей видимости, некогда электроподстанцию или тепловой пункт, ныне же выглядящее жилым. У него даже был отдельный почтовый ящик на двери, эмоциональный фон же был похож на частные деревенские дома и самострои и сквоты, образуемые маргинальными элементами.

Следующей точкой, к которой я вышла, стал участок улицы Миклухо-Маклая, примыкающий к площади Мартина Лютера Кинга. Я в этот момент была положительно дезориентирована, из-за чего улица предстала передо мной неожиданно и открыто. Первой ассоциацией была ночная торговая улица где-то в Юго-Восточной Азии. Место можно назвать живым и проходным, этаким центром притяжения для довольно большой площади (в отличии от локальности улицы Ак. Волгина). Я прошла немного по улице, и мое внимание привлекло необычное брутальное здание. Здесь дрейф обернулся одновременно предсказуемым и неподобающим своей природе образом. Здание вызвало к жизни воспоминание, затерянное до этого очень далеко в недрах памяти. Именно в нем располагался Московский дом книги в Беляево, в который мы неоднократно приезжали с семьей в моей юности, и в котором были куплены многие из моих любимых изданий. Сейчас же окна книжного были темны, и только надписи на стеклах напоминали о бывшем магазине. Я некоторое время постояла у входа в здание, надеясь спросить о его закрытии прохожих, но диалог завязать ни с кем не удалось, в первую очередь из-за практически полного отсутствия прохожих. Я поднялась в открытые галереи здания. В пространствах между колонн на улицу выходили бетонные карнизы, отсылавшие к чем-то в духе Ле Корбюзье, вроде Капитолия Чандигарха. Находиться здесь было сродни пребыванию в скелете величественного существа, облепленного паразитами, которые обгладывают остатки мяса: как это зачастую бывает с модернистскими зданиями, внутри здание заполонено разнородной мелкой коммерцией, от ремонта обуви до продуктов, которая меняет пространство под себя, возводит перегородки и выставляет аляпистые вывески.

После тщательного осмотра здания, или, точнее выражаясь, нахождения в его поле притяжения (оно притягивает взгляд, наверное, больше всех виденных мной в этом дрейфе построек), я переместилась на уходящую вбок улицу Академика Арцимовича. Эта улица обладает довольно малой привлекательностью в месте своего примыкания к Миклухо-Маклая, и я повернула на нее по инерции, будучи в поле брутального здания. Однако очень быстро улица стала оказывать на меня сильное влияние, и вот какого рода. Дело в том, что только начиная свой дрейф, я имела представление, причем довольно подробное, о районе исследования, и заранее предполагала, к каким точкам я могу прийти. Одной из них был парк «Яблоневый сад», который, как я полагала, обладает одним из сильнейших полей притяжения в районе. Мне и не хотелось выходить к нему в ходе конкретно этого исследования, и я была даже несколько удивлена, когда в ходе дрейфа я никоим образом не ощутила его притяжения. Сейчас же улица Ак. Арцимовича вела меня именно к нему. В этой улице чувствовалась сильнейшая «яблоневая» сущность, которая уводила меня влево, в сам парк. И если бы ей было дано более подходящее название, то им должно было бы стать «Яблоневая магистраль». В своем конце улица огибает парк, окончательно подталкивая прохожих к тому, чтобы зайти внутрь. В этой точке дрейф было решено завершить, по его итогам были выделены точки и оси, требующие дальнейшего наблюдения для итогового вынесения на психогеографическую карту, а также направления, в которых дрейф следует продолжать (Ак. Арцимовича на юг, Миклухо-Маклая в обе стороны, Ак. Волгина на юг).

Лицо, Пожелавшее Остаться Неизвестным. Редкий эпизод

Примечание автора: на протяжении лет, пока этот текст лежал в специальной созданной папке, я не встречал ничего подобного ему в своем медиаполе. Но за несколько дней до выпуска этого номера, я внезапно обнаружил весьма любопытный пост в одной социальной сети, где очень схожим образом описываются схожие события, и, более того, имеются отсылки на другие тексты сходного характера. Из-за этого я даже хотел отозвать свой текст из печати, боясь уличения в плагиате и вторичности. Но благодаря уверениям редакторов меня в том, что мое творение отличается несколько иным прочтением темы, а также было создано независимо от того, второго текста, я несколько изменил свое мнение, и уважаемые читатели могут лицезреть мою работу в печати.

Все эпизоды, из которых складывается жизнь в городе, для себя я делю на две категории: «рутинные», как-то: поездки на транспорте, бизнес-ланчи и покупка продуктов, одним словом, события, практически лишенные шарма в силу своей частой повторяемости, и «редкие», которые происходят раз в неопределенное время — от нескольких недель до всей жизни. Из числа вторых я исключаю эпизоды выдающиеся, которые обыватель бы счел для себя крайне необычными, например, продолжительное проживание на улице или проникновение на секретные объекты; так же исключаю я и эпизоды, типичные лишь для жителей сельской местности, вроде забоя скота или заготовки дров. К «редким» можно отнести свадьбу или похороны, получение кредита или нового паспорта, покупку жилья. Подобные эпизоды можно назвать вполне понятными, и в массовом сознании они считаются естественными частями жизни человека, однако частями важными, которые вполне же естественно могут вызывать волнение и тревогу.

Именно волнение обуревало меня в тот день, в день операции, но было оно радостным, сродни тому, что в английском языке называется excitement’ом. Однако, мои друзья и родственники волновались всерьез и с опаской, что создавало между нами этакий диссонанс чувств. Я не могу говорить об их мыслях в тот время, но мне главной метафорой предстоящего вмешательства виделась граница, граница между обыденным существованием и существованием, выпавшем из реальности, сотканном из отдыха, ощущения преодоления и приправленного флёром приключений. «Редкие» эпизоды в моей системе служат водоразделами, горными хребтами на жизненном пути. Приближаясь к ним, человек ощущает изменение чувственного рельефа, его повышение до вершины, после чего этот рельеф постепенно понижается до того же уровня, на котором был до. Но как путники могут по-разному воспринимать дорогу, так и в памяти людей эти водоразделы могут запечатлеться в различном свете. Я привык к тому, что люди проходят через «редкие» эпизоды несколько амбивалентно: страдают от тернистой дороги и сетуют на напряжение по ходу восхождения, а закончив его, напрочь забывают и устремляются к новым хребтам с воодушевлением, будто они не сулят им новых испытаний. Хребет за хребтом, этот тернистый путь должен закончиться, встречей с Абсолютным, которое будет знать о всех страданиях, что были по дороге. Итак, моим эпизодом того дня было удаление зуба мудрости, причем зуба еще не прорезавшегося, фактически зародыша, из-за чего его нужно было буквально выбить из моей десны.

Здание, в котором размещалась, хотя размещается в нем она и по сей день, в чем читатель может при желании убедиться, стоматология, не изменилось с момента постройки где-то в 50-х, судя по виду. На роскошную лепнину наползали плинтусы, имитирующие дерево, а из блекло оштукатуренных стен местами торчали куски железа: по всей видимости, крепления для ныне неизвестных элементов. Особенно атмосферным был подвал — низенький и длинный, по всей длине потолка был проделан жёлоб, будто бы для тех, чей рост превышает полтора метра. К моему счастью, а в особенности к счастью моей головы, нужный кабинет размещался на втором этаже. Пахло какой-то химией, кресло было старым и потертым, но довольно удобным. Укол анестетика — а ведь каждый, кто хоть раз лечил зубы, знает, что это обыкновенно самая неприятная часть операций — я, к своему удивлению, совершенно не почувствовал. Будто бы в моей десне, этой розоватой обертке вокруг кости, напрочь отсутствовали нервные окончания. Через открытое окно влетал легкий ветерок, принося с собой запах солнца и свежести; здания через дорогу весело блестели оконными стеклами; весна вступала в свои права, и я проведу дома все эти переходные дни, восстанавливаясь, а когда выйду на улицу, будет уже тепло и сухо. «Кстати, почему открыто окно? Друг однажды рассказал мне, как во времена его работы медбратом в Иркутске в открытое окно операционной влетел стриж и принялся метаться по всей комнате. А ведь это был самый разгар операции, причем под общим наркозом…не хотелось бы мне оказаться в подобной ситуации, птицы ведь могут переносить болезни, птичий грипп там, из-за него даже бывали локдауны, а ведь я сейчас еще и ослаблен…» В нос ударил резкий запах тухлых яиц — видимо, я начал терять сознание.

От чего уж нельзя избавиться с помощью нашатыря, так это от потери контроля над своим телом. Челюсти сначала затекли до состояния «воткнутых иголок», а затем полностью пропадали из того поля, что составляет мое телесное «Я». Рефлекторно появилась паника, и захотелось посильнее сжать зубы, чтобы их ощутить. Будто бы у меня хрустальный череп, и я почувствовал его только если бы смог добиться появления трещин. Меж тем, основная часть операции началась. Моя плоть потрескивала со звуком, или скорее даже ощущением, ведь я не мог этого слышать, с которым хрустит карамелька, только вместо сладкой начинки рот наполнился соленой кровью. «Впрочем, бывают же лакричные карамельки, я такие пробовал в Швеции…нет, не стоит слишком отвлекаться от реальности». Сняв слизистый футляр, врач начала дробить мою кость с запахом, напоминавшим смесь гари и стирального порошка. Уже через несколько минут хирургическая лопатка поддела зуб и начала его расшатывать. Я почувствовал, что он довольно большой для «зародыша», и что он отнюдь не торопился покидать свое ложе. Однако, довольно скоро под натиском грубой силы ему пришлось поддаться. Кривой коготь иглы несколько раз прошел через десну, и все завершилось. Даже меньше часа; я, признаться, был несколько разочарован безболезненностью и внешней простотой операции.

Боль настигла меня дома, когда кровь разогнала анестетик по телу. По лицу растеклись градиентом все оттенки онемения. Возврат контроля шел медленно и тяжело: будто бы мое давление поднялось до предела, и щека была готова вот-вот треснуть от напряжения. Нервы в зубах раздулись, как воздушные шарики, и, если бы я сжал челюсть, они бы лопнули. Прошло еще несколько часов, и от моей скулы растекся огромные синяк. Лежать было неудобно, и дискомфорт оставался сильным даже после дозы ибупрофена. Я уверен, что в конце пути никто не ждет, и все трудности были лишь для меня одного. Пройти через водораздел нужно быстро и стоически, пробить прямую дорогу, а не петлять из-за собственных слабостей; а спустившись в долину, стоит сохранить подъём в памяти и нести его с тихой гордостью, как старики несут на своих лицах морщинистые отпечатки времени. Но лежа в кровати, я не мог скрыться от мысли, неумолимо идущей на меня: жизнь вновь в прежнем русле, и «редкий» эпизод остается в памяти лишь байкой, которую максимум можно вспомнить при случае. След остался швом на десне, а не зарубкой на душе.

«А все же грань между «редкими» и «рутинными» событиями на деле очень тонка, и легко пересекаема в обе стороны. Однажды поход в кинотеатр стал для меня рутиной, а ведь я несколько лет бойкотировал кинопоказы, а потом стал по несколько раз на неделе посещать кинотеатры по всему городу. Странная это вещь: сначала я удивлялся, как люди создают события из обыденности, строчат полотна текста о вещах, которые я даже не могу отделить от рутины, потом я зацепился за событие, которое никто бы не стал выделять в своей жизни и наделил его особой значимостью, и вот теперь я в своей постели, пытаюсь заснуть и думаю о том, что это все какие-то унылые рамки и не нужные мозговые эксперименты. Прошел через день, как нож сквозь масло. И через всю жизнь тоже, без всех этих тупых категорий, ни на чем не задерживаясь, ведь все станет просто байкой к месту. Как мол, о который ломаются волны. Как игла сквозь ткань… и все байки в итоге пропадут бесследно». 

Ладо. Важные вещи

Ладо Кецховели был революционером,

И его застрелил тюремщик.

Ладо было 27 лет,

И он мог войти в клуб 27,

Если бы туда принимали достойных людей,

А не всякий сброд.

Он мог бы дожить до 17 года, и в новой стране

Стать большим человеком,

Но его убили открыто и подло,

Из окна тюрьмы застрелили.

Безоружного.

В честь него даже назвали несколько улиц.

Говорят, Сталин всегда помнил о Ладо,

Ведь они были друзьями,

Коба и Ладо.

Я думаю, память об этом — важная вещь

***

Меня назвали в честь Ладо Гудиашвили.

Он был художником, и его любил мой отец.

А мама считала Ладо бездарностью, позором страны.

Я не понимаю его картин,

Но все равно его уважаю

За несомненный талант,

За дух Франции и дух Грузии,

И просто за труд.

Мне кажется важной память о нем.

В честь него переименовали улицу Кецховели,

Ту, что в Тбилиси.

Так один Ладо сменил другого.

***

В Москве есть бистро «Ладо»,

В здании палат Ладо.

Им когда-то владел человек по имени Христиан,

А о его фамилии вы уже догадались.

Рядом находится кофейня «Куда»,

Их вывески рядом, и я читаю их как:

«Ладо Куда»

Когда впервые их увидел, то подумал:

«Кто такой этот Куда?»,

А потом подумал, что это могла быть цитата Сталина:

«Эх, Ладо… Куда?»

***

Дом Ладо есть в Выборге

И он никак не связан с московским

Я даже не был в нем.

Видел лишь фотографии

С запахом советского искусствоведения.

Мне нравится эта незримая связь между домами

Через их названия.

Она словно секрет, открытый для всех,

Секрет из книжек советских искусствоведов

Который разлился повсюду по воздуху и интернету

Но не все хотят его узнать.

Потому что считают это лишним знанием.

А мне кажется важным любое знание.

Пусть даже такое странное.

***

Однажды в компании разговор зашел о любви.

Любили славу и тренды,

Стабильность тоже любили.

Любили богатство и роскошь, вино и хороший кофе,

Любили даже смотреть порнофильмы.

А я не мог сказать, что люблю,

И кто-то заметил: «Наш Ладо любит только важные вещи»,

И все нашли это умной шуткой.

Только мне было не смешно.

Михаил Тарута. Наброски к эссе "Ритуал и эфемерность, гендер и потребление"

<…>

Более всего поражает транзакция «внимания»1, которая происходит посредством дарения цветов. Подобная транзакция состоит из нескольких фрагментов: в первую очередь нематериальное выражается через материальную максиму, букет становится тождественен отношению дарителя к принимающему. Происходит то, что можно назвать своего рода «запаковкой» нематериального в материальную оболочку. Вторым фрагментом является собственно дарение, которое, несомненно, имеет в себе обрядовые корни, о чем ниже. Принимающий дар эмоционально откликается, т. о. «распаковывает» обратно нематериальное из материального. При этом очевидным образом появляется привязанность принимающего к дару, причем эта привязанность может быть как искренней, естественной с позиции эмоций, так и быть слабо выраженной оболочкой социального конструкта, продиктованной общественными нормами. Иными словами, дар приобретает довольно важное символическое значение. Последний фрагмент является наиболее парадоксальным: после того, как цветы, проявляя свою эфемерную сущность, начинают увядать, эта привязанность к дару легко, даже можно сказать, абсолютно незаметно, рвется. Это обрывание также является частью общественных норм, и было бы странно, с точки зрения обывателя, сожалеть о увядшем букете. От подарка избавляются, и через некоторое время ритуал снова требует повторения. На координатной плоскости это можно было бы представить сходным с котангенсом графиком — убывающем на коротком промежутке оси X и бесконечно повторяющимся вдоль этой оси.

Характер событий, в связи с которыми чаще всего дарят цветы, обнажает и их (цветов) ритуальную сущность. Дарение обычно является частью так называемых «обрядов перехода», приуроченных к рождению ребенка, свадьбе, в меньшей степени дням рождения и, конечно, похоронам. Невооруженным глазом заметна и схожесть цветов с жертвой: принадлежность их к миру живых и очевидная скорая смерть, будучи сорванными дают дарению явное сходство с убийством животных в религиозных целях2.  Подобная оптика интересна тем, что может по-новому раскрыть природу цветочной промышленности. Мацерация цыплят привлекает внимание защитников животных, но гораздо более прямая в своей убийственной сущности (например курицы могут быть использованы для получения яиц, у цветов один сценарий использования с гибелью в конце) индустрия никак не подвергается критике. Факт того, что растения погибают не мгновенно на фабрике, а их смерть растянута во времени, делает положение лишь еще более трагичным, увеличивая моральную причастность к ней потребителя. Однако здесь не стоит углубляться в фитозащиту как таковую, гораздо важнее было бы рассмотрение комплексного блока этических, эстетических и политических вопросов, который в общем в рамках эссе будет именоваться не иначе, как «Освобождение цветов».

<…>

Последний фактор, заслуживающий особого внимания — жесткая гендерная рамка дарения. Мужчины редко могут рассчитывать на цветы в качестве подарка, это является общественно приемлемым, только если они принадлежат к соответствующей профессии, например, музыканта или актёра. Обычно мужчины выступают исключительно в роли дарителя, и описанная выше транзакция, культивируется и имеет свои корни первостепенно в гомогенно женском обществе. Исходя из этого, можно заметить, что в цветах имеется и огромный эмансипирующий потенциал. Он может быть выражен как в отказе женщины от приема «дара», так и в использовании цветов в качестве объекта перфоманса (например, можно вспомнить схожим образом реализованные антивоенные подтексты через лозунг «Flower Power»). Большой эффект может иметь и обратное дарение, от женщины-частного-лица к мужчине-частному-лицу, неожиданное в гендерных рамках и порождающее общественный диссонанс, благодаря нарушению устоявшихся обычаев.

Важно при этом работать и с образом цветка как преимущественно «женской» метафоры. Необходимо разделять эстетические слои растений и людей и ломать эту связку, которая используется главным образом для поддержания патриархальной системы. Использование цветочного образа для эмансипации должно быть явно отделено от привычных смыслов, дабы избежать дискредитации. Но благотворным может оказаться и «переизобретение» женского цветочного подтекста, где привычные характеристики, такие как «хрупкость» и «красота» будут использованы иронически, а в качестве основного вооружения будут приняты, например, небинарная половая структура многих цветов и такие характеристики, как «выживаемость» и «коллективизм».

<…>

Таким образом, происходит пресловутый процесс «замещения этики эстетикой». Культурные смыслы вымарачиваются, и цветы предельно упрощаются, становясь воспринимаемыми лишь через внешний вид и запах. Многообразие культурного поля исчезает, и, выражаясь языком ботаники, небольшое количество инвазивных видов отнимают все возможные ниши у аборигенов. В «Освобождении цветов» можно подробно рассмотреть и деколониальный слой, заключающийся в обратном введении фольклорных мотивов в цветочный дискурс, и антиглобалистский, если подробно рассмотреть и обличить работу индустрии по выращиванию цветов не только с позиции локальных производителей, выдавливаемых крупным бизнесом, но и с позиции доминирующих цветочных видов, которые являются одинаковыми в большинстве стран и стирают видовое разнообразие отдельных территорий. Но в рамках этой работы не ставится задача подробного раскрытия этих слоев, они остаются для будущих исследователей.

Цветы, создания эфемерные по своей сути, оказались легкой добычей в обществе потребления. Более того, именно такие качества, как хрупкость и недолговечность оказались наиболее маржинальными: малый срок жизни товара позволяет предлагать его снова и снова через небольшие промежутки времени. К дополнительным факторам стоит отнести и коммодификацию ритуалов, когда покупка сама становится как отдельным ритуалом, так и частью большего ритуала и коммодификацию чувств, при которой они (чувства) становятся подчинены логике купли-продажи. Культовый бэкграунд цветов, будучи очищен от старых смыслов, оказался заполнен новыми, которые являются порождениями товарной логики и/или поддерживают ее. Подобное стечение обстоятельств привело к тому, что цветы превратились в товар, проживающий идеальный для товара жизненный цикл, имеющий в себе глубинный товарный подтекст, и используемый для товарных ритуалов. Из этого можно вывести последнюю часть эссе, озаглавленную «Цветок как идеальная метафора культуры постмодерна».

<…>

Александр Бальзанников. Открытое письмо касательно антуража костюма

Всем причастным и имеющим возможности к реализации предложенных инициатив.


В силу профессиональной деятельности мне неоднократно приходилось сталкиваться с крайней степенью разложения культуры костюма, которая наблюдается в современной России. Одежды людей оказались захвачены самыми дешевыми и клишированными формами эстетики, которые формируются небольшой кликой так называемых «инфлюэнсеров», в которой идеи перевариваются по множеству раз, совершенно утрачивая любую ценность. Одновременно с этим информационное поле оказалось заполненно «потоком» из трендов, ни один из которых не имеет ни цельности, ни отражения в реальности и создает лишь фрустрирующий для человека шум. И мало того, что улицы заполнились абсолютной безвкусицей, так эта безвкусица оказалась возведена в статус моды и вошла в список желаемого и поощряемого.

Но психоэмоциоэстетические свойства костюма, которые для сокращения будут называться «антуражем» (здесь это слово сродни понятиям «атмосферы», «вайба» и «эстетики»), оказывают ключевое влияние на формирование здорового общества. Увеличение тонкости образов и их разнообразия влечет за собой стабилизацию ментального здоровья жителей, причем как носителей этих образов, так и наблюдателей, повышение трудоспособности и мотивированности к труду, а также рост общественного либидо. Поэтому улучшение антуража костюма приведет к значительному росту благосостояния и здоровья граждан, для чего на начальном этапе предлагаются следующие меры:

  1. Создать в ведомости Департамента легкой промышленности и лесопромышленного комплекса Министерства промышленности и торговли Российской Федерации Специальное Управление по делам антуража костюма, в чьем ведении будет находиться разработка предложений по формированию и реализации государственной политики в области антуража костюма граждан, оценка и анализ качества антуража всей текстильной продукции. Важной особенностью такого Управления должна стать законотворческая деятельность, причем скорее запрещающая, чем предписывающая, т. е. должен быть обозначен круг запрещенных антуражей, а рекомендуемые формы костюма намечены довольно общо и рекомендательно. В качестве примеров можно использовать, скажем, образцы из культурного поля, вроде костюма Алексея Селиверстова из к/ф «Такси-Блюз».
  2. Учредить при вышеназванном Управлении Общественную приемную, в которую будут поступать соответствующие инициатив от граждан. Наиболее интересные и атмосферные из них могут быть закреплены в качестве образцов в нормативно-правовой форме. Особое внимание при рассмотрении должно также уделяться мнениям выдающихся личностей и групп, вроде «вайперов», балашихинских TikTok-блоггеров, студенток Факультета дизайна НИУ ВШЭ, завсегдатаев магазина «Окно», работников ГБУ «Жилищник» района Дорогомилово и членов правления Московского Союза Пенсионеров. Также в рамках смычки государственных органов контроля и гражданского общества для надзора за антуражем может быть рассмотрено создание народной дружины для поддержки Отдела, описанного в пункте 4.
  3. Также учредить при вышеназванном Управлении отраслевой печатный орган, в чьи обязанности будет входить публикация нормативно-правовых актов, принимаемых Управлением, сведения о деятельности Общественной приемной, а также публикация профильных материалов по вопросам антуража костюма и исследований, проводимых Институтом, описанном в пункте 5. Публикации эти должны пройти глубочайшую проверку на оригинальность и актуальность и соответствовать международным критериям качеств научных работ, чтобы страна получила на его страницах публикации, сравнимые с «Золотым Берегом и трущобами» Х. У. Зорбо или «Глубокой игры» К. Гирца от мира костюмного антуража.
  4. Создать в ведомстве Министерства внутренних дел специальный Отдел по контролю за вайбом, в чьем ведении будет находится осуществление контроля за соблюдением принятых Управлением нормативно-правовых актов и пресечение преступлений в сфере антуража костюма. Подобный отдел должен по своей сути и кругу полномочий быть схож с полицией нравов, являясь при этом определенным антиподом последней, занимаясь поощрением свободомыслия и пресекая конформистские настроения. В ведении подобного отдела следует также создать систему «рестайлеров», созданной по образцу вытрезвителей, в которых лица, уличенные в неподобающем антураже, будут находиться до выработки относительно приемлемого вкуса (для чего в рестайлерах должны быть созданы подходящие условия: обширный гардероб, примерочные, дизайнерский ремонт с креслами, кофе и свежая выпечка).
  5. Организовать на базе ведущих ВУЗов страны межкампусный исследовательский Институт, в чьи обязанности будет входить разработка технологий, позволяющих добиться новых антуражей в одежде, а также ведение научной деятельности по классификации и исследованию существующих и создающихся антуражей. К подобной может быть отнесены, среди прочего: разработка новых материалов и цветов, например, шерстяноподобной ткани, не имеющей явного цвета, и имеющей текстуру уже поношенную и сохраняющую дух Данилы Багрова, проходившем в своем свитере несколько десятков лет, ткани, повторяющей цвет листьев, когда через них проходит солнечный свет, материала, подобному по цвету и формату сухим колосьям злаков, которые поздней осенью колышет полевой ветер; создание системы каталогизации составных частей антуража наподобие линнеевской, возможно создание карт антуража наподобие карт Лондона Чарльза Бута.

Подписавшийся как частное лицо,

Александр Бальзанников

 

Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About