Антиковедение (англ. Classics) изучает Античность — авторов, события, идеи ушедшей эпохи, подарившей нам нас самих. Прошло более двух тысяч лет с тех пор, как интеллектуальное наследие той цивилизации видоизменилось и перетекло в другие культурные традиции. Однако подвергнуть её damantio memoriae, то есть предать забвению, не получается — и не потому что она «вечно прекрасна», а потому, что она до сих пор продолжает работать внутри нас и помогает находить удовлетворяющие ответы на очень волнующие вопросы.

так откуда пошла «классика» — и к чему она пришла?

Конструкцию «греко-римской классики» как предыстории западной цивилизации можно назвать продуктом европейского XIX века. Именно тогда немецкая Altertumswissenschaft оформила разрозненные тексты и артефакты в единый нарратив о «колыбели Запада», а британские университеты превратили изучение Гомера и Цицерона в маркер культурной элиты и имперской легитимности. Этот нарратив систематически вытеснял на периферию египетские, финикийские, персидские влияния на греческую культуру и конструировал «чистоту» античного наследия, которой по сути никогда не существовало.

Отсюда возникает и дискуссия о forgetting classics: можно ли деколонизировать дисциплину изнутри, как это пытаются делать​постколониальные классические исследования (напрмер, через изучение греческой трагедии в афроамериканской культуре, проведение антковедческой конференции в Гане или анализ того, как рабовладельцы Юга обращались к Аристотелю), — или же сама структура настолько отравлена, что требует полного демонтажа?

Здесь и скрывается принципиальное противоречие: если античное наследие действительно участвовало в формировании расистских и империалистических структур современности, то именно поэтому его необходимо изучать — чтобы понять, как эти структуры были выстроены и за счёт чего продолжают существовать.

Но есть и другое измерение проблемы. Современное антиковедение располагает инструментами, радикально меняющими саму природу дисциплины. К примеру, мои любимые digital classics — корпусные исследования, компьютерный анализ текстов, открытые базы данных — демократизируют доступ к материалу, разрушая монополию элитных университетов на работу с источниками. Cognitive classics, в свою очередь, исследуют античные тексты через призму когнитивной науки, задавая вопросы о природе памяти, восприятия и мышления, которые выходят далеко за пределы западноцентричного нарратива. Речь идёт уже как о пересмотре интерпретаций, так и об изменении самого предмета и метода исследования –

то есть антиковедение становится не только про филологическое чтение, комментарий, реконструкцию «правильного» смысла и поиска ответов на вопросы а-ля «Что хотел сказать Фукидид?», но и «Как в тысячах античных текстов распределяются слова, связанные с эмоциями, памятью, телом или миграцией?»

Поэтому реальную линию спора можно провести не между «защитой классики» и «её забвением», а между двумя стратегиями критики: деколонизацией изнутри и институциональным сносом. 

Первая стратегия — переименование кафедр Classics в Ancient/Mediterranean Studies, включение незападных перспектив, критический анализ истории самой дисциплины — работает в рамках существующих институтов, рискуя при этом воспроизводить их логику: канон всё равно неявно строится вокруг Греции и Рима.

Вторая стратегия выглядит более последовательной, но оставляет открытым вопрос: что именно должно прийти на смену и не воспроизводит ли новая дисциплинарная рамка те же механизмы исключения, только в иной форме?

Можно ли вообще создать гуманитарную дисциплину, которая не строится на исключении, иерархии и культурном авторитете?

Этот вопрос требует именно того, чему антиковедение в лучших своих проявлениях и учит: медленного, методичного и исторически честного размышления о том, как, кем и в чьих интересах производится знание

[300426 he suggests she learn grammar rules diligently]

мысли возникли благодаря очерку