Цикл Гонзооткаты.#3 Уильям Берроуз

Tarja Trest
17:58, 10 сентября 2019
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Здесь и сейчас в этом отдалённом от моря, старом, сыром отеле я печатаю обнаженным на космическом ЛЭП-топе свою новую новеллу для книги отчётов.

Мошка танцует по дисплею моего синк пад под фан виз драгз вельвет эйсид крайст. А затем наступает катарсис и осознание полного абсолюта. Моя древняя машина сродни Кларк Нове в Голом Ланче, вот только если их печатные машинки превращались в жуков с говорящими анусами, то моя Lenovo просто летала в космос.

Картина полностью складывается, и я вижу разорванный, как канва, сюжет, такой же цельный, как дыры в материи, которую подъела моль — дыры в просветах хаоса.

Закат с насильственной силой пробивается сквозь открытый балкон с кованой, изогнутой решёткой, стены исполосованы клонящимися к закату бликами прохладного солнца.

Сегодня я ощутил дыхание сентября, утренние блики света ложились сквозь тени деревьев торжественно, размеренно и до боли знакомо, откликаясь внутри меня ассоциациями давних событий, которые были лишь рваным повествованием, навеянным моей волей, а в остальном же во всю силу играл контраст, мир на части рвало от идей, которые он порождал, а я увидел изнанку происходящего так просто и ясно, словно пелена спала с глаз, разбивая мутное бутылочное стекло и высвобождая меня на свет.

Он входит в комнату, где пахнет цвелью, прорвавшей канализацией и гнилыми розами, в ней сыро, особенно под складками одеяла, сырость спит под шёлком, пространство подёргивается чёрно-белыми красками так беспросветно явно, словно рядом идёт война.

Он садится на меня сверху и бесстыже задирает халат, под которым ничего нет, только его тугой, сочащийся член с удушливым, терпким, тропическим запахом и влажные от знойного пота, чёрные волосы. Розы с каждым днём становятся всё суше, увядая, подобно высушенным в морском, солнечном климате, старухам, но они всё ещё прекрасны.

Когда он сосал мой член, будто мятный леденец обтекаемой формы, отточив его, словно волны — камень, из него жемчужинами выделялись сладкие, освежающие соки, которые я оставлю в этом отеле отпечатками своих оргазмов и слепками слияния тел в качестве прощальных чаевых сезонным горничным. Пей мой песок, сгорай в моей неге, пей мои воды. Я ласкаю тебя во всю, во всю длину пропасти.

Губы в сахарной пудре, губы измазаны белым, во рту — сахар. Я знаю, он хочет облизать мой фаллос, как камни лижет августовское море. Он помнит лишь то, как снимал халат, помнит, как с наслаждением плыл обнажённым в той желанной воде, отражающей тёмные окна умирающего, как лебедь, отеля. Луна утонула в бассейне, её всплывший, бледный труп медленно колеблется в складках волн подобно факельному огню — тотально и торжественно.

Я — совершенство внутреннее, ты — совершенство внешнее. Вместе — совершенный, голый абсурд. В этом отельном номере детского пансионата смешались запахи наших тел, выхлопных газов, выделений, тины, морской воды, разлагающихся тварей морских, иссушенных роз и плесени. Мы — вечность, крайняя плоть, оставленная на завтрак.

Мы сношаемся на фоне внешних помех, кто-то говорил, что вся наша жизнь может стать реалити-шоу, если они смогут подключиться к твоей вэб камере, они будут транслировать твою жизнь в сеть — снаффы, срежиссированные жизнью, спонтанно вырванный из контекста, контекст, помещённый в случайный фрейм случайной ячейки случайных данных.

И если бы кто-то кому-то не отсосал этим утром, не было бы истории с прорывами глитча в пространство.

 — Накачай меня снами, — просит он, — накачай меня силой через свой магический шприц.

До чего же мой мальчик похотлив и изящен, ещё совсем ребёнок, но уже прожжён насквозь кайфом, будто прокажённый, будто пропащий, хотел бы я быть Робокопом, наблюдающим как То существо сношает милого Кики в Той клетке, а затем сладко его убивает. Сквозь эту пелену, как сквозь траурную вуаль, я слышу пробивающийся осенний треск, слышу дух осени в горящих кострах, ощущая вкус джаза из светлых окон во тьме, где-то в душной подворотне, в каком-то ином мире, в восточном городе из кривых зеркал и песка. Отзвуки джаза, такого далёкого, как отголоски немецких радиопередач, как чёрная пыль, порнография старых, дешёвых, разорванных журналов.

Он очнулся около моей кровати и спросил, существует ли мир за пределами этой комнаты. Он сказал, будто его восприятие сейчас под каким-то токсичным маслом, восприятие — всмятку, будто только разбили яйцо, вытек айфон-глазное яблоко, мир надкусило фрактальным треском со всех сторон. Будто иное время растянулось на вечность дешёвой графикой. Это конец. Это конец самой смерти.

 — Куда мы плывём? — спросил он, обнаружив себя в маленькой лодочке посреди чёрного моря, с полыхающим над поверхностью воды, синим огнём, будто там загорелась нефть.

 — Далеко. — сказал я. — Мы плывём в страну смерти.

Мой голос отдалился и стал бластером, мы — две бетонные плиты, между которыми — пропасть, микро пропасть, размером в вечность, с застывшей мазутной кляксой на поверхности этих плит.

Мы общались с ним посредством мыслей, нас разделял трафик, но мы были прикреплены друг к другу, ощущая себя единством, будто огромным божественным фаллосом, который зачал мир, мы — Бог Маиса, что орошает своим семенем молодую планету. Бог тот — кто всех ебёт.

Нас легко вычислить, если мы не будем скрываться, если не будем использовать системы с переадресованным трафиком. Наши ай пи адреса стёрты, как и наши личности. Они вторглись в наш цифровой храм и осквернили его. Они помочились на нашу святыню.

А в это время мы ласкаем друг друга, властно и зверски, постепенно, не торопясь, разжигая набухающие бутоны членов. Пузырьки в бокале застыли, как блёстки в лампе, которую нужно встряхнуть, чтобы закружились цветные кусочки фольги, словно звёзды внутри медного сияния.

Сквозь фильтр иного времени, перевязанного иглой, мы отыгрываем холодный спектакль взглядов, накаливая и накапливая эмоции, сдерживая, а затем — бурно выплёскивая, извергая из себя слова и семя. Отец плодородия — богиня-земля- бумажная шлюха. Будто Маяковский сказал.

В царство Анубиса с полным желудком не входят, это осквернит твою Ка. Нас предупреждали, но мы ослушались. Теперь мы в Египте, посреди жёлтой пустыни с серым нутром, оба видим обложку той книги в сине-жёлтых тонах — блюющие в гигантских, целлофановых скарабеев, мальчики, склонившиеся у ног фараона.

Реальность создавалась отсюда, здесь обитал бог, оббинтованный лучом света, скользил, прорезая вакуумную тишину аварийным сигналом. Больше ничего не существовало. Морфился потолок, дешёвая камера снимала на зернистое iso отголосками блюза.

Нарисуй красной помадой болезненные тени по окружности глаз, словно ты уже несколько месяцев не слазишь с иглы, в старых, пустых апартаментах с облезлыми бетонными стенами, где витает запах цвели и сырости, особенно под складками одеяла, где начало недели ознаменуется запахом спермы в спутанных волосах. За окном опадают листья-кители, а ты лежишь в позе вечера, свернувшись мертвенным эмбрионом, кладёшь себя в дозу, укрывшись бархатом, ты немецкий связной, слушающий утробный звук вентиляционных шахт, паутинный ветер сквозняков и шум спускаемой воды. В этом доме множество глаз, он может видеть, он дышит гнилью в прохожих. Я вхожу сюда, как имя сети, оставленное в тайном сейфе, и проникаю бритвой в изгибы твоего черепа, касаясь тебя сквозь синюю стерильность тонкой резины. С твоего лица стекает кровь и вода в розовый акриловый сплав с россыпями влажных, слипшихся чёрных волос, которые засасывает сток.

Я касаюсь губами инопланетного, морского отверстия, и вдыхаю субстанцию силы, концентрированное вдохновение, курю его, словно трубку, словно выделения из печатной машинки в Кроненбергском Нагом обеде.

Потухший сенсор отражает занесённый скомканной пылью и паутиной, круг, извергающий гул над газовой плитой.

Вгонять под кожу краску мира, расплавленный мёд, белую наркотическую пудру, пока первый снег отражается в небе. Снег падает в небо отсветом, превращая почти чёрный, бездонный цвет в тусклую, тёмную синеву, а там, вдалеке оно полыхает выцветающим алым, словно в покинутой поднебесной кузнице. Там проявляют фото — скопированные чувства, сохранённые на покрытых водоэмульсионной краской, мольбертах.

Выпал из реальности в кайф на 4 недели, выверенный, завёрнутый в тишину пробела, в промежуток между композициями переходной паузы от цикла к циклу.

Толкнуть толпу на пол и расстрелять, лечь в позу вечера, лечь в дозу вечером, укрыться бархатом.

На всех на нас шлемы виртуального мира, проколы на лице, проколы на теле, подкожная краска, одежда — в самом тренде. Соответствовать миру, соответствовать времени, но быть словно в тени его, выбирать сторону аутсайдеров, сторону тех, кто всегда в тени, в тени этих глаз.

Они и из этого сделали дешёвый культ, опорочили имя Берроуза — культ — это будто культя, что-то возведённое в отрезок члена.

Мой юный бог — реинкарнация Берроуза под тем столбом, на той дороге, где мы раскурили химическую формулу осознанного забвения, и сфера-струя на полной мощности врезалась в нас потоком, лазерным, спелым, жёлтым лучом. Рандом широк, ты следуй моя муза — Берроуз, разнаряженный, как трансвестит, как разодетая сексуальная транс проститутка с томным голосом, как слащавый молодой пидорас в пип-шоу, а я подобно леди — бою с огромным, эрегированным членом стою перед зеркалом в гримёрке, натирая его ладонью, пурпурно-фиолетовая головка с откаченной крайней плотью поблескивает, обтекаемая, словно выпуклая наружу раковина моллюска, изнанка, сочащаяся слизистыми и соками. Когда выполняешь задание — летишь сквозь время, густой спермой течёшь. Это абсолютно генеральное травести.

Сквозь бетон слышу космос, космический плен вакуума, металлический привкус звёздного талька, детской присыпки для попки принцесски- шлюхи. Королевство бумаги и его бумажная королева в тетрадном платье — пиши что хочешь.

Создавай нано реальность с психоделическими трипами и здравым рассудком.

Но машина загрузила программу возврата… коллапс разных точек, всё срывается в бассейн обрывками, лунными трупами.

Твоё отражение в памяти… в чьей-то помятой памяти из радиаторных сахарных стен. Стендальные блоки, раскрашенные гуашью, чернота. Обоюдное согласие на обвалы трипа в подсознательный кокон, шорох, газовый сплав, дроун сипит, регулирую газ, создаю тонкую музыку, такую же, как и синие лепестки невесомых ромашек с запахом гниения и сероводорода.

Включить фильтры на полную мощность!

Все — в инстаграм!

Из внутренней тьмы — ко внешнему свету, из внешнего света — во внутреннюю тьму.

Ночной отходняк — это зернистые эффекты дешёвой камеры — медленное, слишком реальное, слишком чёткое приближение зума.

Image

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File