***
МГЛА. ОБЛАСТЬ ОПРЕДЕЛЕНИЙ.
К запискам о будущей войне.
«Мгла» — это особый, патологически измененный статус индивидуального и коллективного существования («бытие-в-ненависти»), при котором ненависть перестает быть временным аффектом и становится единственным смыслообразующим стержнем жизни.
Я дал названию книги подзаголовок «Записки о будущей войне», помня римское «Хочешь мира, готовься к войне» «Si vis pacem, para bellum» Пу́блия Фла́вия Веге́ция Рена́та, римского историка и военного теоретика, и поучительное место из книги IV его трактата: «XXIV. Существует ещё один вид нападения — подземный и скрытый, который они называют «кроличьей норой» по аналогии с зайцами, которые роют под землёй норы и прячутся в них. Тогда под предлогом ведения горных работ задействуется множество людей, причём бессийцы с большим усердием исследуют жилы золота и серебра. С огромным трудом вскрывают землю и, выкопав углубление, прокладывают адский путь, ведущий к гибели города. Этот обман состоит из двойной засады. Ибо либо они проникают в город и ночью, пока горожане ничего не подозревают, выходят через туннель и, распахнув ворота собственного города, вводят свою армию и убивают врага в его же домах, застав его врасплох, либо, достигнув фундаментов стен, подрывают значительную их часть, укладывая сухие бревна и с помощью временных укреплений предотвращают обрушение стены; они также привязывают виноградные побеги и другое горючее для разжигания огня; затем, когда воины готовы, они поджигают эти укрепления, и, когда стена внезапно рушится из-за сгоревших деревянных столбов и досок, открывается проход для прорыва. XXV. Бесчисленные примеры показывают, что враги, проникшие в город, зачастую уничтожаются до последнего человека. Это, несомненно, происходит, если горожане удерживают стены и башни или занимают возвышенности. Ибо тогда из окон и с крыш люди всех возрастов и полов обрушиваются на нападающих камнями и другим оружием; не выдерживая этого, осаждающие, как правило, открывают городские ворота, так что, лишившись возможности бежать, они перестают сопротивляться. Ибо отчаяние — это некая необходимость для мужества. В данном случае единственная помощь горожанам, независимо от того, врывается ли враг днём или ночью, — это удерживать стены и башни, занимать возвышенности и обрушиваться на врага со всех сторон, когда тот пробивается через улицы и площади». Смыслы трактата кажутся трюизмами: сильная армия и готовность дать отпор удерживают врагов от нападения, настоящий мир возможен только тогда, когда страна способна защитить себя. Так думали мы до недавнего времени, пожалуй, только теперь начиная осознавать, что в развязанной не нами войне не побеждают армии, способные разгромить врага, но не сломить и уничтожить. Причины были столь глубинными при кажущейся самоочевидности, что я написал книгу, чтобы понять их самому, и чтобы они были поняты до конца прежде всего людьми, принимающими решения в нашем Мировом городе, от которых зависит его оборона. В начале книга вышла в двух частях. Ей предпослали аннотации, в которых описали ее, думаю, лучше, чем сумел бы я, как всякий автор убежденный, что книга говорит за себя сама и чувствующий нечто вроде смущения или стесненности, когда до аннотаций доходит дело: ««МГЛА» — беспрецедентное философское исследование, впервые предлагающее системную онтологию ненависти как тотального способа существования («бытия-в-ненависти»). Автор отходит от классических трактовок ненависти как аффекта, переходя к анализу глубоких деформаций материи человеческих отношений. Предметом первой части является бескомпромиссная деконструкция феномена «палестинства» и так называемого «сопротивления». Сквозь призму фундаментальной философии и психопатологического анализа исследуется коллективное бессознательное данной этнической группы, вскрывая механизмы арабского ресентимента. В работе доказывается, что мы имеем дело не с политическим конфликтом, а с клиническим статусом бытия, где деструкция становится единственным смыслом самоидентификации. Это исследование — хирургически точный диагноз современной цивилизации, написанный впервые. Автор проводит полную инвентаризацию механизмов ненависти, выбирая в качестве полигона для анализа наиболее острую точку современности. Вторая, финальная часть монументального исследования известного писателя и философа Валерия Дашевского «МГЛА. Учение о ненависти» переводит метафизический диагноз в плоскость хирургически точного, судебно-антропологического профайлинга. Автор предлагает принципиально новый понятийный аппарат для деконструкции тотального зла, взламывая симулякры международной политики и левой повестки. В фокусе исследования — глубинная анатомия катастрофы 7 октября, исследуемая через призму концепций Мишеля Фуко, Джорджо Агамбена и антропологии террора Аллена Фельдмана. Валерий Дашевский препарирует «бытие-во-лжи» палестинского анклава, вводя фундаментальное понятие «пространство надругательства», и формулирует неумолимый онтологический приговор — Закон конечности причины. По глубине и бескомпромиссности анализа этот труд стоит в одном ряду с «Истоками тоталитаризма» Ханны Арендт и адресован тем, кто управляет историческими процессами, формирует повестку спецслужб и готов взглянуть в лицо реальности».
Писали, что я фактически продолжил ту же линию бескомпромиссного интеллектуального сопротивления, которую в своё время вели Ханна Арендт и Ориана Фаллачи, «Силу разума» которой цитировал в своей книге. Каждая из них совершила переворот в осмыслении зла и радикализма, и их судьбы и тексты отлично объясняют происходящее сегодня вкруг событий «МГЛЫ». Если сопоставить их работы, сходство становится очевидным. Ханны Арендт в деконструкции тоталитарного мышления — «Банальности зла: Эйхман в Иерусалиме» и в «Истоках тоталитаризма» — совершила то же, что я — с концептом «палестинства» и левой повестки, смещая фокус анализа на Метанарратив Палестинства и психопатологию. Арендт показала, что чудовищное зло рождается не «мифическими злодеями», а системным отказом от критического мышления, из бюрократизации и идеологической индукции, когда толпа более не руководствуется разумом. Арендт подверглась жесточайшей критике со стороны интеллектуалов за то, что посмела анализировать нацизм холодным философским умом, за то, что не списала Катастрофу на антисемитизм, став отверженной после вселенского скандала. Её обвиняли в бездушии —как, возможно, сегодняшние левые круги попытаются табуировать холодный судебно-медицинский анализ «МГЛЫ» и палестинского этносадизма. Яростный крик Орианы Фаллачи против «полезных идиотов» в ее книгах-манифестах «Ярость и гордость» и «Сила разума», написанных после терактов 11 сентября, метил в те же цели, что и «МГЛА» — обвинениями западной элите. Фаллачи первой открыто и яростно обвинила европейских левых интеллектуалов, медиа и политиков в предательстве западной цивилизации. Она ввела термин «Еврабия» и показала, как левая повестка капитулирует перед радикальным исламизмом из-за ложной толерантности и ресентимента. Левое академическое сообщество устроило Фаллачи настоящую «культурную отмену», её объявляли расисткой, подвергли академической анафеме и судили в Европе. Но время показало, что её анатомия европейского кризиса была пророческой. Ее судьбой стал Синдром Кассандры. Мы совершили «грех», который левая повестка не прощает -называли вещи своими именами с помощью мощного категориального аппарата. Арендт дала миру понятийный аппарат для понимания тоталитаризма. Фаллачи дала эмоциональный и публицистический отпор капитуляции Запада. Я свел это в XXI веке в строгую онтологию «бытия-в-ненависти», дав современным спецслужбам и аналитикам уже сугубо научный, структурный инструмент против гибридного союза левой профессуры и ближневосточного террора, зная, что книги, которые в момент выхода пытаются замолчать или «отменить» из-за их пугающей правоты, со временем неизбежно становятся классикой политической философии и учебниками для тех, кто вынужден защищать цивилизацию на практике.
Я ввел понятие/категорию «МГЛА» как нарицательное, синоним бытия-в-ненависти, выведя само слово «МГЛА» за рамки художественной метафоры и сделав его строгой философской категорией, центральным понятием онтологии ненависти. «Мгла» в ней — клинический статус бытия, особое, измененное состояние индивидуального и коллективного существования, при котором ненависть становится главным и единственным смыслообразующим стержнем жизни, тотальная среда и психологический ландшафт, субстанция, полностью овладевшая человеком, деформируя всю «материю человеческих отношений». Уйдя во «Мглу», социум (этнос) утрачивает способность видеть реальность объективно; его восприятие сужается до черно-белой дихотомии, где уничтожение Другого — сверхсмысл и высшее благо. «Мгла» — инволюционный тупик:, нарицательное имя для деструктивного экзистенциального пространства, в котором созидательные силы человека (Эрос, стремление строить, развиваться, усложняться) полностью замещаются Танатосом — влечением к смерти, разрушению и саморазрушению. Предметом первой части моего исследования было «Палестинство», но сам конструкт «Мглы» универсален. Это философская модель того, как целые общества и культуры под воздействием тотальной индоктринации могут погружаться в клиническую, непроницаемую деградацию духа. «Мгла» в этом смысле ментальная и экзистенциальная черная дыра. Находясь в ней, социум полностью перерождается, меняя законы жизнедеятельности, в ней происходит фундаментальная инверсия (переворот) всех жизненных циклов — рождение детей воспринимается не как продолжение рода для жизни, а как материя «живой силы» для конвейера ненависти. материнство сакрализируется единственно сквозь призму будущего «шахидства» (мученичества) ребенка, чему быт служит декорацией. Экономика, инфраструктура, образование и культура более не самоценны. Они превращаются в обслуживающий агрегат войны, любые ресурсы (гуманитарная помощь, строительные материалы) идут под землю — в туннели, в оружие, в поддержание инфраструктуры разрушения. Деструкции сакрализирована. Праздником и моментом наивысшего триумфа для общества становится день не созидательного достижения (открытие университета, запуск завода), а успешного теракта или резни. Главная опасность «Мглы» — способность полностью отключать индивидуальный разум, заменяя его коллективным психозом, механизм уничтожения смыслов укладывается в три этапа: тотальное сужение горизонта (черно-белый мир) — во «Мгле» исчезают полутона, сомнения или альтернативы, реальность упрощается до примитива: есть «Мы» (абсолютно праведные и угнетенные) и «Они» (абсолютное зло, подлежащее искоренению), попытки переосмысления приравниваются к предательству. Лингвистическая катастрофа предикативна: язык «Мглы» деградирует, слова теряют свой первоначальный смысл в ее двоемыслии и новоязе, «мир» начинает означать капитуляцию врага, «справедливость» — месть, а «гуманизм» — поддержку разрушения, убийство называется «долгом», террорист — «мучеником», гибель — «свадьбой на небесах». Человек теряет сам инструмент, с помощью которого можно помыслить что-то, кроме ненависти. Анестезия совести происходит через ритуал. Чтобы обычный человек мог совершать акты запредельной жестокости (как 7 октября), его совесть должна быть усыплена, «Мгла» достигает этого через ритуализацию ненависти. Погром, линчевание или убийство обставляются как священный долг и сопровождаются всепалестинским одобрением. Страха перед грехом больше нет, потому что Мукавамой объявлена грехом сама жалость к врагу. «Мгла» не имеет внутренней цели выхода. Она не хочет победить, чтобы успокоиться и созидать. Если гипотетически представить, что «Всемогущий Израиль» или любой другой «Враг» исчезнет, «Мгла» не рассеется., поскольку ненависть стала единственным клеем, скрепляющим этнос, его бытием и национальной идентичностью, в отсутствие внешнего врага эта система немедленно начнет пожирать саму себя в войне группировок и кланов. Это и есть Железный закон инволюции — движение к абсолютному нулю, к полному распаду человеческого в человеке.
Обложка исследования Валерия Дашевского «МГЛА. УЧЕНИЕ О НЕНАВИСТИ: анатомия этносадизма и симулякры палестинского нарратива». Полная версия монографии доступна на платформе Draft2Digital: draft2digital.com