На самом деле, моя подготовка к докладу была по-своему симптоматичной. Изначально мне хотелось поговорить о тех метаморфозах, которым подвергается слово в связи с феноменом сновидений. Особенно меня интересовала изобразительность сновидения, а именно тенденция к замене слова образом. Для этих целей мне безусловно понадобилось перечитать один из главных текстов Фрейда  —  «Толкование сновидений». Правда единственное печатное издание этой книги, которое было у меня под рукой — вот это, с иллюстрациями. Во время чтения я обнаружил, что в книге не хватает некоторых фрагментов текста, зато там было 50 иллюстраций, посвященных сновидениям.

  В тот момент мне показалось, что издатели предпочли зрительное изображение словесному, прямо как это делает сновидение, хотя возможно это было связано с тем, что за основу издатели взяли редакцию Толкования сновидений 1913 года. Итак, уже на этапе подготовки я столкнулся с тем, как происходит отказ в слове в пользу образа, которое по сути обнаружил в этом издании, и что мы наблюдаем в интересуемом нас феномене сновидений.

  Для названия своего доклада я взял слова из Священного Писания «Вначале было Слово», которые нам интересны прежде всего своей идеей о первичности слова, ведь и в иудейско-христианской традиции и в психоанализе слово стоит у истоков всего сущего, а психоанализ особо настаивает на роли слов в становлении субъекта, которые буквально поджидают его с самого момента рождения. Однако в сновидении — очень важном элементе психической жизни человека — мы сталкиваемся с особым отношением к слову — оно перестает играть ту роль, которое оно играет в бодрственной жизни. Сновидение обращается со словами достаточно вольготно, «как с вещами», скажет Фрейд, подвергает их сгущению и смещению, а в некоторых случаях на место слов и вовсе приходят зрительные образы, недаром когда речь заходит о сновидении, мы говорим, что сон мы все-таки видим.  

  Свой доклад я хотел бы посвятить именно этой особенности сновидения, которая на самом деле простирается далеко за пределы собственно сновидения. Изучение этого вопроса может быть важным хотя бы потому, что превращение слов в образы можно встретить в различных симптомах, а также в феномене так называемого «иконического поворота», когда в повседневной жизни имеет место отход от вербальных к визуальным средствам коммуникации. В своих размышлениях я буду опираться на теоретические воззрения основателя психоанализа Зигмунда Фрейда, частично на труды французских психоаналитиков Франсуазы Дольто и Жака Лакана, а также на труды современных немецких мыслителей, таких как  Вилем Флюссер, Дитмар Кампер, историк искусства Готфрид Бём, который собственно и предложил в 1994 году термин “iconic turn”  или «иконический поворот», о котором речь пойдет ниже. 

Начнем с того, что вспомним особую схему психического аппарата, которую в «Толковании сновидений» демонстрирует Фрейд, с ее помощью он дает описание  процесса сновидения. Слева он располагает систему Восприятия (буква В), которая отвечает за чувственные восприятия, справа — Моторную систему (буква М), которая, как пишет Фрейд, «раскрывает шлюзы движения», то есть способствует разрядке мыслительной деятельности в моторных актах, в двигательной активности.  

 В состоянии бодрствования имеет место так называемое прогредиентное течение психических процессов, когда возбуждения движутся вперед, от восприятия к движениям, в то время как во время сна мысли не способны двигаться в направлении моторной разрядки и буквально устремляются вспять, к системе восприятия. По мнению Фрейда, именно этот процесс  — регредиентный, связанный с механизмом регрессии, и объясняет нам сущность сна. 

  Фрейд называл этот регридиентный процесс регрессией в развитии Я, когда по сути сновидные мысли предстают перед сновидцем прежде всего в форме чувственных образов, которые преследуют субъекта почти как галлюцинация. Разворачивающаяся во сне регрессия демонстрирует нам, правда в обратном порядке, весь процесс становления Я, которое, как известно, от рождения нам не дано. В сновидении, как и в безумии, мы имеем дело с распадом Я, с движением к самым истокам его возникновения. 

  В сновидении имеет место полное изменение психического процесса, когда перестают работать законы, свойственные бодрственному, вербальному мышлению. Слово — один из сложнейших психических актов — претерпевает своеобразное «отодвигание» —  сначала под влиянием механизма сгущения интенсивность отдельных представлений переносится на другие представления, а затем и вовсе оказывается в состоянии «полной чувственной живости» — то есть приходит к тому, из чего оно однажды и составилось. 

 Происхождение слова и вербального мышления Фрейд обнаруживает именно в системе восприятия, где зарождаются так называемые дословесные означающие. Их появление Фрейд связывает с так называемыми «первичными галлюцинациями» ребенка. В их основе лежит первый опыт удовлетворения ребенка, которое он получает за счет другого объекта. В этот момент в психике ребенка происходит особая запись — «знак восприятия», некий чувственный образ этого опыта. 

  Когда в следующий раз объекта удовлетворения не оказывается рядом, ребенок переживает удовлетворение галлюцинаторно, по сути воспроизводит запись первого опыта удовлетворения, вызывает связанный с ним чувственный образ, использует, как скажет Фрейд «сырой материал воспоминаний». Какое-то время ребенок не различает образ объекта от реального объекта, галлюцинаторное удовлетворение от реального удовлетворения. 

  Взять к примеру ситуацию с кормлением ребенка грудью. Когда матери не оказывается рядом, а оральная потребность усиливается, ребенок способен галлюцинировать материнскую грудь и галлюцинаторно получить оральное удовлетворение. Со временем ребенок приходит к пониманию, что галлюцинирование объекта не может ослабить его потребностей, хотя это признание ни для одного человека не бывает полным, о чем свидетельствуют феномен фантазии и, конечно, сновидения. 

  Ведь в сновидении человек в какой-то мере возвращается в состояние младенца, при котором было возможно галлюцинаторное оживление воспринятых образов. Тенденцию сновидения галлюцинировать объекты Фрейд свяжет с особой притягательностью этого первичного опыта удовлетворения. По сути, наша жизнь так или иначе посвящена поиску этого мифического первого объекта любви, который мы ищем, но никогда уже не сможем найти. 

  Тенденция сновидения к оживлению когда-то воспринятых образов также связана с тем, что в первичном опыте удовлетворения сокрыто желание человека, которое по своей сути является инцестуозным и потому табуированным. Это желание хранится в виде «подавленных и оставшихся бессознательными воспоминаний», и когда в сновидении происходит ослабление цензуры, желание словно снова воскрешается к жизни через оживление тех образов, которые тесно связаны с его удовлетворением. 

  Воспроизведение прежних восприятий станет основой того, что Фрейд назовет предметными представлениями, которые имеют свое происхождение прежде всего из зрительной функции и становятся основой так называемого зрительного мышления. Фрейд запишет процесс появления предметных (или образных) представлений, используя такие понятия как «мнесический» (относящийся к памяти) и «мнесический след» (запись события). 

  Предметным представлениям Фрейд противопоставит так называемые словесные представления, происхождение которых он выведет из слуховых восприятий. Интересно, что даже тогда, когда в сновидение из дневных остатков пробираются слова, их как правило ожидает участь предметных представлений — под влиянием процессов сгущения и смещения словесные представления превращаются в образы, сновидение обращается с этими «недословами» как с вещами. 

  Здесь стоит обратить внимание на то, что механизм превращения представлений в чувственные образы Фрейд обнаружит не только в работе сновидения, но и в других психических образованиях: 1) в галлюцинациях психотических субъектов, 2) в навязчивых образных представлениях у невротиков навязчивости, 3) в видениях так называемых «психически нормальных лиц», 4) в ипохондрических представлениях, связанных с мучительными болезненными ощущениями в теле. 

  Особенно власть образа являет себя при истерии, когда бессознательные мысли истерика буквально отпечатываются на его теле в виде конверсионных симптомов — различных парестезиях, параличах, иннервациях. В своем тексте 1909 года «Общие положения об истерическом припадке» Фрейд сравнит такую способность истерика изъясняться с помощью «воображаемой анатомии» с искусством пантомимы: 

   «Если истерическую больную, болезнь которой выражается в припадках, подвергнуть психоанализу, то можно легко убедиться, что эти припадки являются не чем иным, как переведенными в двигательную сферу, спроецированными на подвижность, пантомимически представленными фантазиями». 

   Ниже можно увидеть гравюры с изображением второй фазы истерического припадка (всего фаз четыре), который включает в себя «период искривлений». На первом фото можно увидеть то, что получило название «клоунизм», на втором — «истерическая дуга».   

Само слово «пантомима»  (греч. «pantomimos») переводится как «изображающий без слов», и в истерии мы действительно становимся свидетелями превращения мыслей в образы. Так, в описываемом Фрейдом случае Сесиль, боль в щеке, на которую жаловалась пациентка, была воплощением «моральной пощечины», так как она была уверена, что муж предал ее. Другая пациентка страдала от рвоты, происхождение которой Фрейд обнаружил в ее бессознательной фантазии о беременности.  

  Регрессивный механизм, когда представления принимают форму образов на теле истерика позволяют нам говорить и о другой причине нашей захваченности образом — я имею в виду связь образа с телом. Мы уже говорили, что первичные галлюцинации ребенка так или иначе связаны с телом другого, например, с грудью матери. Фрейд продолжит говорить о связи образа и тела в контексте скопического влечения, schautrieb, влечения к разглядыванию. 

  Так, в своем тексте 1915 года «Влечения и их судьбы» он выделит так называемую «предварительную ступень»скопического влечения, которая предшествует интересу ребенка к объекту постороннего тела. На этой ступени первым объектом его восприятия является его собственное тело. Фрейд скажет: «В самом начале влечение к разглядыванию носит аутоэротический характер, хотя у него есть объект, но он находит его на собственном теле». 

  Эти размышления Фрейда в какой-то мере предвосхищают концепцию Лакана о стадии зеркала, согласно которой ребенок оказывается захвачен в зеркальном отражении не просто своим отраженным образом, но образом — телом. Лакан говорит об этом этапе отношений ребенка с образом как о первичном нарциссизме, как о гомеоморфной идентификации. Стадия зеркала проливает свет на захваченность образом, которая дает о себе знать как в отношениях с собственным телом, так и в сновидении. 

    Итак, можно сказать, что эта захваченность образом, свойственная сновидениям и невротическим симптомам, объясняется с одной стороны, первым опытом удовлетворения ребенка, который оказывается перед необходимостью галлюцинировать объект и связанное с ним удовлетворение, с другой — перцептивным опытом ребенка, который получает свои первые образы восприятия на теле другого, или своем теле, которое сначала воспринимается им как внешний объект. 

  Что удивительно, оба этих фактора приводят нас к одному источнику, а именно к материнскому объекту, матери. Как таковые сенсорные восприятия Фрейд свяжет с чувственностью и телесностью, которые свойственны отношениям ребенка с матерью. Со временем ребенок демонстрирует движение от матери к отцу, от чувственности к интеллектуальности, от сенсорной перцепции к мысленному процессу, от образа к слову. Вот что об этом скажет Фрейд в своем тексте о Моисее. 

 «Материнство доказывается свидетельством чувств, а отцовство является гипотезой, основанной на предположениях и предпосылках»

  Подобный поворот от образов восприятия к мысленным процессам Фрейд обнаруживает не только в развитии ребенка, но и в прогрессе цивилизации. Так, в десяти заповедях Моисея Фрейд выделяет одну, а именно запрет на создание образа Бога и повеление поклоняться Богу, которого нельзя увидеть. “Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли, не поклоняйся им и не служи им» (Библия, книга Исход, 20:3-4)

Этот закон ставил сенсорное восприятие на второе место после того, что можно было назвать «абстрактной идеей». При таком продвижении вперед, пишет Фрейд, люди чувствуют себя гордыми и возвышенными. Этот переход от матери к отцу, от образа к мысли происходит под влиянием вторжения в жизнь ребенка слов другого. Именно благодаря слову ребенок попадает в мир, где по меткому высказыванию словенского мыслителя Младена Долара зрительные и акустические восприятия «настигли и очертили означающие». Слово становится важным инструментом, благодаря которому, как скажет Фрейд, человек приходит к «сложному акту представлений».

  Лакан скажет, что без вмешательства слов другого человек может так и не опознать себя в зеркальном отражении, не получить представление о самом себе. Если на первом такте стадии зеркала ребенок вступает в отношения с образом, то на втором, вторичном нарциссизме, вторгаются слова другого по поводу видимого ребенком образа — это и делает возможным присвоение и опознание своего образа. По сути слова другого оформляют ребенка в его бытии, овнешляют его в словесном порядке.

  Советский психолог Сергей Рубинштейн говорил, что «в процессе филогенеза человек сформировался как «существо оптическое». Однако Фрейд говорил о своеобразии зрительного мышления, считая что с помощью оптических воспоминаний возможно лишь “несовершенное осознание” стоящего за этим воспоминанием мысли и что полноценное осознание связано с вербализацией, с присоединением к предметным преставлениям представлений словесных. Появление в психическом мире ребенка словесных представлений Фрейд выводит из акустических восприятий, которые на самом деле в самом начале становления ребенка как и оптические восприятия имеют статус образа и только со временем приобретают статус так скажем полноценных слов. «Ведь слово, собственно говоря», — скажет Фрейд в своей работе 1923 года «Я и Оно» — «это остаток воспоминания об услышанном слове». 

  О том, как слово постепенно утрачивает статус предметного представления подробно говорит Франсуаза Дольто. В своей книге «Бессознательный образ тела» она описывает те трансформации, которые претерпевает тот акустический материал, который оказывается в поле слышания ребенка. Для Дольто вхождение в символический порядок  начинается уже с момента рождения ребенка и продолжается в процессе того ухода, который осуществляет за ребенком взрослый. Подобно Фрейду и Лакану Дольто также связывает вхождение (или невхождение) ребенка в мир слов с особым обхождением с телом, которое изначально используется как поверхность для рождения предметных представлений, существует как образ-тело. Однако уход за телом ребенка включает в себя обозначение словом частей тела и совершаемых ими действий — это в свою очередь приводит к рождению словесных представлений. 

  Согласно тезису немецкого лингвиста Ганса Шпербера (1885-1963) речь как таковая филогенетически берет начало из собственного тела и тела другого. Он говорит, что слова, созданные первоначально для обозначения частей тела и совершаемых ими действий, позже переносятся на другие действия и предметы, которые, сохраняют ассоциативную связь с первоначальной телесной деятельностью или соответствующими частями тела. Процесс, который в своем становлении проходит человек, Жак Лакан в своем 7 семинаре «Этика психоанализа» назовет цепочкой, которая «тянется от самого архаического бессознательного к артикулируемой субъектом речи», «от  означивания мира к формулируемой в словах речи». 

  Для Дольто слова взрослого является самым важным фактором в приобщении ребенка к символическому порядку. Слова необходимы ребенку не только для именования частей тела и его функций, но и для того, чтобы, например, сопровождать ребенка в его испытаниях, с которыми, как скажет Дольто, сталкивается любой ребенок. Или же для того, чтобы ребенок обрел свое место как субъект — это происходит тогда, когда взрослый обращает свою речь именно к ребенку. Для обозначения всех тех неудач, которые случаются на этапе установления символической функции, Дольто введет концепт «символоувечащей кастрации». Этот феномен включает в себя особое обращение взрослого со словом, которое в конечном счете не занимает надлежащего места в психической жизни ребенка. Сбой этой символической функции может произойти по самым разным причинам. 

  Например, родители могут просто-напросто не говорить с ребенком, объясняя это тем, что он якобы не понимает того, что ему говорят. Многие матери для общения с ребенком вообще выдумывают другой язык, который состоит из набора звуков, или же вообще перестают обращать к младенцу свою речь, сводя общение к практическому уходу за ним.  Или же взрослый не сопровождает словами те испытания, с которыми сталкивается ребенок. Дольто скажет, что ребенка травмируют не столько какие-то страдания, которых не удается избежать ни одному ребенку, а отсутствие слов взрослого по поводу того, что собственно происходит,  цель которых — сделать испытания ребенка переносимыми. Когда же слова отсутствуют, в психической жизни ребенка запускается уже знакомый нам процесс, который ранее мы обнаружили в сновидении.

  Безусловно, речь идет об уже известном, ранее упоминавшемся нами регридиентном течении психических процессов, который мы рассматривали на примере сновидений, где, как пишет Фрейд, имеет место превращение «представления обратно в чувственный образ, из которого оно когда-то составилось». По сути Дольто описывает похожий процесс, когда сбой символической функции в становлении субъекта приводит, как она говорит», к «патогенной символизации». Эту патогенную символизацию, которая сродни тому несовершенному осознанию, о котором говорил Фрейд в связи с ограничениями зрительного мышления, Дольто обнаруживает не где-нибудь, а на теле ребенка. Невозможность символизации влечений с помощью слова приводит к тому, что ребенок возвращается в удовлетворении своих влечений к своему образу-телу, на котором можно сказать он разыгрывает что-то сродни сновидению. 

  Дольто скажет, что в случае отказа от слова  — этой патогенной символизации — на теле ребенка начинают доминировать влечения смерти, образ, связанный с влечениями ребенка буквально проникнет в ткань тела и отпечатается на нем, что в какой-то момент проявляется в виде либо органических, либо психосоматических заболеваний.  По сути в случае патогенной символизации тело ребенка становится экраном, на котором ребенок галлюцинирует свои желания. В связи с этим огромный интерес вызывает идея Фрейда о развитии цивилизации, которое он понимал как движение от материнского к отцовскому, от образов восприятия к мысленным процессам. По сути Фрейд был продолжателем философской традиции, которая всегда считала визуальный образ недостоверным выразителем бытия, а чувственно данные предметы рассматривались ей как не обладающие искомой очевидностью. 

  Такое впечатление, что в современности мы наблюдаем процессы другого рода, а именно отход от вербального к визуальному, доверие не слову, а образу. Начало этой тенденции в 30е годы 20 века обнаружил австрийский философ Гюнтер Андрерс, усмотревший в ней икономанию. В 1986 году историк искусства Вильям Митчел в связи с распространением видео и компьютерого искусства (киберискусства) введет понятие «пикториальный поворот» — pictorial turn. Наконец, в 1994 году историк искусства Готфрид Бём предложил термин iconic turn — иконический поворот, суть которого заключается в том, что истоком формирования реальности теперь становится именно визуальный образ. Причем речь идет не столько о регрессивном движении к некоему дословному состоянию, с которым мы сталкиваемся в сновидении или в невротических симптомах, сколько к послесловному состоянию цивилизации, где роль образа становится основополагающей. 

  Другой философ искусства —  Вилем Флюссер отмечает, что со второй половины XX века мы можем наблюдать новое необычное развитие образности. Она проникает в различные сферы человеческого бытия, становится возможно видеть доселе невозможное, что существовало лишь в виде символов, понятий, формул, текстов. По его мнению, устанавливается новый уровень сознания, новый воображаемый мир, который стоит не «под» понятийным мышлением, а «над» ним». Французский философ и литературовед Ролан Барт в небольшой статье 1962 года «Риторика образа» спрашивает: «Можно ли говорить об отдельном языке визуальных образов, языке изображений»? Лингвисту трудно помыслить, что образ без связи со словом может нести какой-то смысл. Получается, что в культуре мы сталкиваемся с разотождествлением слова и образа, языка и изображения, которое европейской культуре очень сложно воспринять. 

  Еще один немецкий философ, Дитмар Кампер, говорит, что «если все есть образ, то более нет реальности, о которой стоило бы говорить». Торжество образа, пишет Кампер, способствует восприятию человека как цифрового образа на экране компьютера, человека без тела и приводит к росту насилия в реальной жизни. Именно поэтому необходимо выскользнуть из-под власти Воображаемого и избежать принуждения, которое блокирует мысль. В этом он вторит Лакану, который настаивал на том, что разрушить губительные фиксации воображаемого можно только превратив образы в слова. Примечательно, что именно с перевода образов сновидения и образов истерического тела в слова начал свою практику Фрейд. В более глубоком смысле его интересовало человеческое желание, от которого, в силу своего происхождения из сексуальности, человек был отчужден. Фрейд давал человеку возможность облечь свое бессознательное желание в слова. 

 Лакан говорил, что психоаналитик осознает могущество слов, которые по сути помогают субъекту встретиться со своим желанием. Однако сделать это оказывается возможным только в присутствии другого: «Только будучи сформулированным, говорит Лакан, названным в присутствии другого, желание, каким бы оно ни было, становится осознанным в полном смысле этого слова».