Donate

Слышать настоящее

Yanka Smetanina10/11/26 13:57136

Невозможная попытка описания

Когда ты находишься где-то между, на пересечении границ, культур, жанров, контекстов и пытаешься описать что-то новое, то, что только рождается в этом «между» и пока находится где-то посередине, языка категорически не хватает. И тут не помогает профессиональный вокабуляр, потому что в какой-то момент понимаешь, что дело не в терминах, а в том, что для этого нового просто еще не выработан язык. Он, возможно, просто ещё не существует или только появляется и активизируется. И если для визуального слова у меня ещё хоть как-то подбираются, то для звука это оказывается подчас невозможно. 

Как мы узнаём момент, когда в искусстве действительно появился новый язык? 

Как описать опыт, возникающий при встрече с ним, если привычный язык анализа и интерпретации уже не передаёт того, что происходит с нашим восприятием?

Меняется способ воздействия произведения, а язык описания продолжает требовать либо назвать формальный приём, либо расшифровать его значение и сдобрить все это пригоршней теоретиков. Но когда формального анализа и интерпретации оказывается недостаточно, их начинают компенсировать количеством цитат и концептов, и тогда текст превращается не во встречу с работой, а в демонстрацию того, сколько автор прочитал. Я ищу язык, способный удерживать не эмоцию и не музыкальный приём, а отношение между иногда совсем минимальным звуковым событием и непропорционально сложным эффектом восприятия. 

Но пока у меня даже слово «современный» вызывает тысячи вопросов. А если обратиться к метафорам, то всё усложняется ещё больше.  

Отражение времени

Андрей Кузькин. Перформанс «Шарики и гвозди». 6-я Московская биеннале современного искусства, 2015. Фото: М. Анаскина
Андрей Кузькин. Перформанс «Шарики и гвозди». 6-я Московская биеннале современного искусства, 2015. Фото: М. Анаскина

Вот, например:

Как-то услышать время мне удалось на перформансе «Шарики и гвозди» художника Андрея Кузькина, показанном на 6-й Московской биеннале. Андрей сидел на входе в залы с белыми шариками и коробкой гвоздей и выдавал входящим шарик и гвоздь. Каждый мог сделать выбор: лопнуть шарик или оставить себе. Лопавшиеся шарики издавали канонаду, заставляя нервно вздрагивать и озираться. Атмосфера была созвучна происходящему за пределами выставки. В Москве осенью 2015 года этот звук уже невозможно было слышать невинно: в эти дни Россия вводила войска в Сирию. Каждый, выбравший лопнуть шарик совершал почти ничтожное действие, возможно, из практических соображений, просто чтобы не носить его с собой дальше по выставке, а в результате возникала громкая стрельба, прямо у входа, задавая настрой всей экспозиции.

Войну не нужно было изображать, чтобы именно она оказалась слышна.

«Сирия вдруг оказалась совсем рядом», — записала я тогда в дневнике.

Канонада лопающихся шаров перерастает внутреннюю драматургию перформанса и мгновенно сцепляется с тем, что существует за его пределами, — современность врывается через контекст. Совпадая с актуальностью, работа внезапно бьёт в нерв настоящего: резкий звук считывается как угроза. Довольно привычная концептуальная форма, но общественное напряжение и ситуация, которую произведение даже не конкретизирует, делают её предельно точной. Звуковая ассоциация возникает мгновенно, зритель достраивает ещё один уровень восприятия, а контекстуальный резонанс зависит от времени и места показа.

Тогда работа могла «сказать» больше, чем было возможно непосредственно или безопасно проговорить. В другое время, в другом месте этот перформанс оставил бы только впечатление всего того универсального, что и было о нем написано официально. В стране, где политическое содержание табуировано, его можно безопасно и уютно растворить в универсальных категориях: о выборе, добре, зле, жизни и смерти.

Замечу парадокс: «о выборе» эта работа по прошествии времени говорит всё-таки больше, но я оставлю эту тему для другого эссе, потому что в этом мой выбор — звук.


Резонанс

Alva Noto. Strom. Festival für elektronische Musik. Philharmonie Berlin, 2026. Фото автора.
Alva Noto. Strom. Festival für elektronische Musik. Philharmonie Berlin, 2026. Фото автора.

Вот что такое «произведение резонирует»? Значит, как-то откликается, что-то задевает и отражается. Значит, нужна какая-то дистанция? И тут, наверное, мы можем говорить о памяти, потому что что может откликаться? Может откликаться что-то знакомое, что ты уже где-то пережил. Вот как, например, идешь ты в порт, к воде, кораблям, а там люди. Кто-то играет обязательно на гитаре или, может быть, на джембе,  или на гармошке. И даже неважно что и на чем и на каком языке будут петь, но ты попадаешь в это самое состояние, резонирующее, когда у тебя всплывает даже не конкретное воспоминание, а знакомое пережитое состояние. Когда так же было шумно и весело, и много людей, никуда не спешащих, на беззаботной прогулке у воды слушали музыку. И эта музыка, она может быть тебе незнакома, но всё равно вызывает знакомое чувство, которое ты находишь и у других. Все идут и точно так же улыбаются, как и ты, почему-то тоже заулыбался, услышав эти звуки. 

Память может объяснять резонанс, но не всякий резонанс сводится к памяти. Он возникает и там, где отзывается нечто отличное от воспоминаний и ассоциаций, где восприятие выходит за пределы уже знакомого, а сама форма начинает мыслить современнее нашего словаря. Что происходит, например, когда тело обнаруживает незнакомый способ воспринимать?

Как мне передать телесное переживание музыки, выходящее за пределы резонанса и включающее визуальное и пространственное ощущение, засасывающее и расширяющее одновременно движение, возникающее где-то под солнечным сплетением и уносящее тебя  в солнечную систему, как это я почувствовала на выступлении Alva Noto? 

Если самым сложным оказывается не описать звук, или акустику, или даже просто телесную реакцию, а передать какую-то пространственную кинетику внутри и снаружи одновременно? Когда тело становится не местом, где музыка ощущается, а чем-то вроде портала, через который меняется масштаб всего пространства? Я не знаю, может, я сама тогда превратилась в звук или стала изгибающимся бортиком бельэтажа Берлинской филармонии. Мне нужно было держаться взглядом за выхваченный софитом ослепительно белый круг света возле рук музыканта, возвращаться к нему периодически взглядом, чтобы не трансформироваться ещё дальше за пределы стен, ведь там могло быть не слышно звука и я туда не хотела. Стоит ли уточнять, что тогда я потерялась во времени? Без единой отсылки к чему-то знакомому и уже слышанному, что могло бы меня удержать в ускользающем настоящем, новый спектр ощущений от прослушивания впечатывается в память.

Конечно, существуют объяснения этого эффекта, возникающего при определённых частотах и ритмах; как есть, например, предупреждающие заставки к некоторым видео артиста на YouTube, что «люди, предрасположенные к эпилепсии имеют риски при просмотре». (И да, акустика все же играет роль, у записи другой эффект, не такой, как в зале). Если бы у меня не было здоровой привычки доверять рекомендациям профессионалов и не читать описания до встречи с произведением, я могла бы просто никогда не оказаться на этом концерте. Неплохой пример того, как старый язык не работает с современной формой?


Слияние

async–immersion tokyo, 20. Ryūichi Sakamoto, Shiro Takatani. seeing sound, hearing time. Hamburger Bahnhof, Berlin, 2026. Фото автора.
async–immersion tokyo, 20. Ryūichi Sakamoto, Shiro Takatani. seeing sound, hearing time. Hamburger Bahnhof, Berlin, 2026. Фото автора.

Огромная иммерсивная инсталляция async–immersion tokyo, 20, созданная мастером совместно с видеохудожником Shiro Takatani, пригвоздила меня к месту с середины дня до вечернего закрытия музея так, что оставшиеся залы пришлось идти смотреть в другой раз. При этом визуально решение построено на одном простом минималистичном приёме: изображения книг, инструментов, растений и других вещей из нью-йоркской студии Sakamoto постепенно распадаются пиксель за пикселем на горизонтальные линии, а потом снова собираются.

Существенную часть воздействия обеспечивает и масштаб технического воплощения: 18-метровый LED-экран, 14-канальный звук, безупречная съёмка — прекрасное напоминание о том, что даже в искусстве эфемерного вполне сохраняет силу старая эстетика грандиозного.

У Sakamoto/Takatani  время уже не обнаруживает себя через контекст. Оно становится ощутимым через нерерывное течение изменений, является непосредственно воспринимаемым измерением, в котором разворачиваются звук и изображение,

Цифровое —  живое, геометрическое — природное, энтропия —  ренессанс сходятся в контрапункте.  Постепенно процесс приобретает другое измерение: исчезает не просто изображение, а целый приватный мир человека, его вещи, инструменты и пространство студии вместе с работой. Их возвращение лишь усиливает печаль от невозможности вернуть утраченное. 

Сугубо личное пространство, студия музыканта перестаёт быть только его частью жизни. Стирание этого мира становится символом того, что исчезает вместе с человеком, метафорой человеческого существования, с его непрерывным течением и невозможностью вернуться в однажды прожитое; аосстановление — образом продолжения в памяти.

Мне очень хотелось избежать слов «смерть», «тлен», «исчезновение», «вечность», но без слова «память» я не смогла.

Музей описывает практику Sakamoto как создание «new vocabulary for contemporary perceptual experience». Но означает ли напряжение, возникающее между медиумами, появление нового художественного языка? Стоит распознать приём, считать метафору и становится ясно, что художественный язык уже сложился. Мы узнаём его грамматику. Почему же тогда переживание оказывается сильнее понимания?


Узнавание переживаемого

Tripping Time, icanseesounds и Rabby Green, 2026, Wobla Records
Tripping Time, icanseesounds и Rabby Green, 2026, Wobla Records

Как описать музыку, которую ты чувствуешь на языке, терпкую и черно-фиолетовую, как раздавленные горькие ягоды со смолой и ледяным металлом?

Или звук, густой и вязкий, как сон.  Не тяжелый морок, кошмар, в котором ты пытаешься от кого-то убежать и вязнешь в невозможности сделать шаг, а сон, в котором ты просыпаешься внутри сна и думаешь, что не спишь. И всё состоит вроде из знакомых фрагментов, но утративших привязку к прежним местам и временам — как потерявшие корни растения, оторванные листья и головки цветов в грязной воде. При всей минимальности звук задействует множество культурных, телесных, исторических и личных связей, которые сосуществуют, не превращаясь в набор цитат. Ассоциации и метафоры возникают свободно, как материал текущего состояния, привнося этот сновидческий эффект: ты переживаешь процесс, в котором «сейчас»  проявляется, собирается из осколков. И ощущаешь это настоящее, понимаешь его подлинность. 

Tripping Time трудно перевести, не потеряв игру смыслов. Название сопротивляется однозначности: оно содержит и сбой, и рассинхронизацию, и ментальный сдвиг — находится на границе, где линейное время начинает спотыкаться и проваливаться в другой режим. Эта подвижность сохраняется и в названиях остальных треков: поверхностное натяжение, трип, расширение, принципиальная неразрешимость, равновесие или точка покоя. Но и в ней нельзя удержаться.

У меня возникает реальная языковая проблема. Если написать «холодный тембр», «многослойная фактура», «фрагментированный вокал», «густые басы», мы технически опишем звук и потеряем воздействие. Если написать «тревожная», «веселая», «пронзительная», мы опишем воздействие и соврём о том, как оно производится.

Старый язык очень хорошо умеет описывать музыку, когда музыкальный жест читается как знак. Громкость, нарастание, разрешение, мелодическая линия, тембр голоса — и мы считываем эмоциональный синтаксис: напряжение, печаль, торжество, тревога. Условно: «вот здесь грустно, здесь можно заплакать». Музыка сообщает чувство узнаваемыми средствами.

В авангардной пьесе ты слышишь именно звук и думаешь про звук, и оцениваешь звук, и чувствуешь этот звук как звук. Необычный звук может выдвинуться вперёд: ты слышишь скрежет смычка, дыхание, шум, удар — твоё внимание оказывается направлено на сам факт звучания. Звук становится предметом: что это за звук? как он устроен? что он со мной делает? Как описать почти противоположное?

Воздействие осталось, а читаемый знак исчез. Густота, вязкость, ледяной звук, потерянный голос, раскачивание, разные ритмы по отдельности ничего не говорят и даже вместе не складываются в эмоциональный рассказ.


Документ

Комната остаётся комнатой, ты остаёшься здесь, настоящее — настоящим. Но оно начинает переживаться иначе:  осознаннее, становится плотнее, наполняется тем, что сейчас происходит с тобой и вокруг тебя.

Похоже, когда музыка оставляет мне свободу переживания, срабатывает что-то глубоко личное. Я опять описываю звук через визуальное: мне представляется  авиасъёмка военных действий, где есть и пейзажи, и мишени, и какие-то квадратики, цифры, кто-то бежит, а если кто-то кричит, то без звука. Я не слышу в музыке ни воя сирен,  ни армейских маршей. Откуда возникают эти картинки? Не всякий электронный звук похож на техническое изображение. Я пытаюсь разобраться, почему присутствие войны может оказаться настолько ощутимым там, где нет ни одного привычного знака, который должен был бы мне о ней сообщить. 

Это напоминает честный и точный репортаж, лишённый эмоционального нагнетания, которое легко считывается как приём пропаганды. Впрочем, сдержанность тоже может быть рассчитана на определённую реакцию. Меня занимает другое: эта музыка ничего не требует от моего чувства. Она не подсказывает, где ужаснуться, и при этом всё происходящее почему-то оказывается здесь, с такой точностью, что я начинаю видеть военную документалистику. И либо я под прицелом, либо мне нужно нажать курок. 

И здесь мне особенно трудно объяснить этот сдвиг. Музыка как бы доверяет моей собственной настройке:  в ней достаточно сложный материал, чтобы моя система ассоциаций начала работать, но не диктует результат, не давит моралью. И без эмоционального принуждения она загоняет меня в ситуацию, где отстраниться уже нельзя.

Харун Фароки в цикле Auge/Maschine1 работает с военными изображениями, полученными с камер, встроенных в системы вооружения и наведения. Он вводит понятие «оперативных изображений», которые не столько изображают происходящее, сколько сами являются частью операции: машина сравнивает, выделяет существенное, исключает остальное, обнаруживает цель, наводится.

Увиденное может чудовищно воздействовать без эмоциональной подводки, заложенной в кадре, ракурсе или плане. Военная съёмка может выглядеть почти как пейзаж. Те же деревья, дороги, дома. Поверх минимум скользящей графики: прицельная разметка, направляющие линии, координаты, расстояние, высота, скорость. Но стоит понять, что именно происходит, и изображение становится совершенно другим, хотя на экране ничего не изменилось.

И ещё одна аналогия: современный документ.

Когда мы говорим в смартфон, в тот же момент речь записывается как звук, одновременно превращается в текст и тем самым сразу становится документом. Между событием, его озвучиванием и документацией почти исчезает временной разрыв. Это уже не классическая схема «сначала произошло, потом записали, потом описали». Всё происходит почти одновременно.

И музыка icanseesounds и Rabby Green проживается похожим образом: минуя последующую обработку переживания и необходимость свести множество одновременно существующих контекстов к одному понятному образу, происходящее уже оставляет свой след в реальном времени. Как документация настоящего, которая происходит быстрее, чем рефлексия успевает её препарировать.

Поэтому мне понадобился этот «неискусствоведческий» язык, для опыта, который ещё только складывается.

Наверное, именно это я все время пытаюсь ухватить: как описать музыку, которая отражает время, не «отражает», это совсем глупое слово. Просто ты начинаешь слушать и понимаешь, что «сейчас» ощущается именно так и никак иначе.

И что происходящее  можно выразить без обязательного жеста, который объявляет: сейчас я буду говорить о важном.

До этого момента просто не было подходящего языка, прошлый устарел,  и вдруг появляется этот новый музыкальный язык. Когда искусство вдруг находит такую форму, в которой время становится слышимым и  тогда ты узнаёшь его раньше, чем успеваешь объяснить себе, что именно узнал.  «Современный» тут не стилевое определение звука. Это буквально со-временный: звук, находящийся с тобой в одном времени. Он фиксирует текущую конфигурацию воздуха, плотность паузы и то самое ледяное желе реальности, которое ещё не остыло и не превратилось в историю.

В Auge/Maschine III Фароки буквально пишет о работе распознавания, recognition. Только у него распознаёт машина, а я распознаю опыт, который ещё только формируется. Но что с чем здесь резонирует? Память еще не собрана, язык тоже, а узнавание уже идет. Прежний опыт участвует в узнавании того, что только-только разворачивается.

Узнавание переживаемого —  возможно, так можно назвать этот момент, когда ты уже узнаёшь язык, который ещё не выучен.

Короче, я сломалась, ребята, послушайте сами, может, у вас язык найдется. Только вот без «басы», «рифы» и «dnb».  


1. Martin Blumenthal-Barby, “Cinematography of Devices”: Harun Farocki’s Eye/Machine Trilogy, German Studies Review, vol. 38, no. 2, 2015, pp. 329–351.

Author

Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About