Слышать настоящее
Невозможная попытка описания
Когда ты находишься где-то между, на пересечении границ, культур, жанров, контекстов и пытаешься описать что-то новое, то, что только рождается в этом «между» и пока находится где-то посередине, языка категорически не хватает. И тут не помогает профессиональный вокабуляр, потому что в какой-то момент понимаешь, что дело не в терминах, а в том, что для этого нового просто еще не выработан язык. Он, возможно, просто ещё не существует или только появляется и активизируется. И если для визуального слова у меня ещё хоть как-то подбираются, то для звука это оказывается подчас невозможно.
Как мы узнаём момент, когда в искусстве действительно появился новый язык?
Как описать опыт, возникающий при встрече с ним, если привычный язык анализа и интерпретации уже не передаёт того, что происходит с нашим восприятием?
Меняется способ воздействия произведения, а язык описания продолжает требовать либо назвать формальный приём, либо расшифровать его значение и сдобрить все это пригоршней теоретиков. Но когда формального анализа и интерпретации оказывается недостаточно, их начинают компенсировать количеством цитат и концептов, и тогда текст превращается не во встречу с работой, а в демонстрацию того, сколько автор прочитал. Я ищу язык, способный удерживать не эмоцию и не музыкальный приём, а отношение между иногда совсем минимальным звуковым событием и непропорционально сложным эффектом восприятия.
Но пока у меня даже слово «современный» вызывает тысячи вопросов. А если обратиться к метафорам, то всё усложняется ещё больше.
Отражение времени
Вот, например:
Как-то услышать время мне удалось на перформансе «Шарики и гвозди» художника Андрея Кузькина, показанном на 6-й Московской биеннале. Андрей сидел на входе в залы с белыми шариками и коробкой гвоздей и выдавал входящим шарик и гвоздь. Каждый мог сделать выбор: лопнуть шарик или оставить себе. Лопавшиеся шарики издавали канонаду, заставляя нервно вздрагивать и озираться. Атмосфера была созвучна происходящему за пределами выставки. В Москве осенью 2015 года этот звук уже невозможно было слышать невинно: в эти дни Россия вводила войска в Сирию. Каждый, выбравший лопнуть шарик совершал почти ничтожное действие, возможно, из практических соображений, просто чтобы не носить его с собой дальше по выставке, а в результате возникала громкая стрельба, прямо у входа, задавая настрой всей экспозиции.
Войну не нужно было изображать, чтобы именно она оказалась слышна.
«Сирия вдруг оказалась совсем рядом», — записала я тогда в дневнике.
Канонада лопающихся шаров перерастает внутреннюю драматургию перформанса и мгновенно сцепляется с тем, что существует за его пределами, — современность врывается через контекст. Совпадая с актуальностью, работа внезапно бьёт в нерв настоящего: резкий звук считывается как угроза. Довольно привычная концептуальная форма, но общественное напряжение и ситуация, которую произведение даже не конкретизирует, делают её предельно точной. Звуковая ассоциация возникает мгновенно, зритель достраивает ещё один уровень восприятия, а контекстуальный резонанс зависит от времени и места показа.
Тогда работа могла «сказать» больше, чем было возможно непосредственно или безопасно проговорить. В другое время, в другом месте этот перформанс оставил бы только впечатление всего того универсального, что и было о нем написано официально. В стране, где политическое содержание табуировано, его можно безопасно и уютно растворить в универсальных категориях: о выборе, добре, зле, жизни и смерти.
Замечу парадокс: «о выборе» эта работа по прошествии времени говорит всё-таки больше, но я оставлю эту тему для другого эссе, потому что в этом мой выбор — звук.
Резонанс
Вот что такое «произведение резонирует»? Значит, как-то откликается, что-то задевает и отражается. Значит, нужна какая-то дистанция? И тут, наверное, мы можем говорить о памяти, потому что что может откликаться? Может откликаться что-то знакомое, что ты уже где-то пережил. Вот как, например, идешь ты в порт, к воде, кораблям, а там люди. Кто-то играет обязательно на гитаре или, может быть, на джембе, или на гармошке. И даже неважно что и на чем и на каком языке будут петь, но ты попадаешь в это самое состояние, резонирующее, когда у тебя всплывает даже не конкретное воспоминание, а знакомое пережитое состояние. Когда так же было шумно и весело, и много людей, никуда не спешащих, на беззаботной прогулке у воды слушали музыку. И эта музыка, она может быть тебе незнакома, но всё равно вызывает знакомое чувство, которое ты находишь и у других. Все идут и точно так же улыбаются, как и ты, почему-то тоже заулыбался, услышав эти звуки.
Память может объяснять резонанс, но не всякий резонанс сводится к памяти. Он возникает и там, где отзывается нечто отличное от воспоминаний и ассоциаций, где восприятие выходит за пределы уже знакомого, а сама форма начинает мыслить современнее нашего словаря. Что происходит, например, когда тело обнаруживает незнакомый способ воспринимать?
Как мне передать телесное переживание музыки, выходящее за пределы резонанса и включающее визуальное и пространственное ощущение, засасывающее и расширяющее одновременно движение, возникающее где-то под солнечным сплетением и уносящее тебя в солнечную систему, как это я почувствовала на выступлении Alva Noto?
Если самым сложным оказывается не описать звук, или акустику, или даже просто телесную реакцию, а передать какую-то пространственную кинетику внутри и снаружи одновременно? Когда тело становится не местом, где музыка ощущается, а чем-то вроде портала, через который меняется масштаб всего пространства? Я не знаю, может, я сама тогда превратилась в звук или стала изгибающимся бортиком бельэтажа Берлинской филармонии. Мне нужно было держаться взглядом за выхваченный софитом ослепительно белый круг света возле рук музыканта, возвращаться к нему периодически взглядом, чтобы не трансформироваться ещё дальше за пределы стен, ведь там могло быть не слышно звука и я туда не хотела. Стоит ли уточнять, что тогда я потерялась во времени? Без единой отсылки к чему-то знакомому и уже слышанному, что могло бы меня удержать в ускользающем настоящем, новый спектр ощущений от прослушивания впечатывается в память.
Конечно, существуют объяснения этого эффекта, возникающего при определённых частотах и ритмах; как есть, например, предупреждающие заставки к некоторым видео артиста на YouTube, что «люди, предрасположенные к эпилепсии имеют риски при просмотре». (И да, акустика все же играет роль, у записи другой эффект, не такой, как в зале). Если бы у меня не было здоровой привычки доверять рекомендациям профессионалов и не читать описания до встречи с произведением, я могла бы просто никогда не оказаться на этом концерте. Неплохой пример того, как старый язык не работает с современной формой?
Слияние
Огромная иммерсивная инсталляция async–immersion tokyo, 20, созданная мастером совместно с видеохудожником Shiro Takatani, пригвоздила меня к месту с середины дня до вечернего закрытия музея так, что оставшиеся залы пришлось идти смотреть в другой раз. При этом визуально решение построено на одном простом минималистичном приёме: изображения книг, инструментов, растений и других вещей из нью-йоркской студии Sakamoto постепенно распадаются пиксель за пикселем на горизонтальные линии, а потом снова собираются.
Существенную часть воздействия обеспечивает и масштаб технического воплощения: 18-метровый LED-экран, 14-канальный звук, безупречная съёмка — прекрасное напоминание о том, что даже в искусстве эфемерного вполне сохраняет силу старая эстетика грандиозного.
У Sakamoto/Takatani время уже не обнаруживает себя через контекст. Оно становится ощутимым через нерерывное течение изменений, является непосредственно воспринимаемым измерением, в котором разворачиваются звук и изображение,
Цифровое — живое, геометрическое — природное, энтропия — ренессанс сходятся в контрапункте. Постепенно процесс приобретает другое измерение: исчезает не просто изображение, а целый приватный мир человека, его вещи, инструменты и пространство студии вместе с работой. Их возвращение лишь усиливает печаль от невозможности вернуть утраченное.
Сугубо личное пространство, студия музыканта перестаёт быть только его частью жизни. Стирание этого мира становится символом того, что исчезает вместе с человеком, метафорой человеческого существования, с его непрерывным течением и невозможностью вернуться в однажды прожитое; аосстановление — образом продолжения в памяти.
Мне очень хотелось избежать слов «смерть», «тлен», «исчезновение», «вечность», но без слова «память» я не смогла.
Музей описывает практику Sakamoto как создание «new vocabulary for contemporary perceptual experience». Но означает ли напряжение, возникающее между медиумами, появление нового художественного языка? Стоит распознать приём, считать метафору и становится ясно, что художественный язык уже сложился. Мы узнаём его грамматику. Почему же тогда переживание оказывается сильнее понимания?
Узнавание переживаемого
Как описать музыку, которую ты чувствуешь на языке, терпкую и черно-фиолетовую, как раздавленные горькие ягоды со смолой и ледяным металлом?
Или звук, густой и вязкий, как сон. Не тяжелый морок, кошмар, в котором ты пытаешься от кого-то убежать и вязнешь в невозможности сделать шаг, а сон, в котором ты просыпаешься внутри сна и думаешь, что не спишь. И всё состоит вроде из знакомых фрагментов, но утративших привязку к прежним местам и временам — как потерявшие корни растения, оторванные листья и головки цветов в грязной воде. При всей минимальности звук задействует множество культурных, телесных, исторических и личных связей, которые сосуществуют, не превращаясь в набор цитат. Ассоциации и метафоры возникают свободно, как материал текущего состояния, привнося этот сновидческий эффект: ты переживаешь процесс, в котором «сейчас» проявляется, собирается из осколков. И ощущаешь это настоящее, понимаешь его подлинность.
Tripping Time трудно перевести, не потеряв игру смыслов. Название сопротивляется однозначности: оно содержит и сбой, и рассинхронизацию, и ментальный сдвиг — находится на границе, где линейное время начинает спотыкаться и проваливаться в другой режим. Эта подвижность сохраняется и в названиях остальных треков: поверхностное натяжение, трип, расширение, принципиальная неразрешимость, равновесие или точка покоя. Но и в ней нельзя удержаться.
У меня возникает реальная языковая проблема. Если написать «холодный тембр», «многослойная фактура», «фрагментированный вокал», «густые басы», мы технически опишем звук и потеряем воздействие. Если написать «тревожная», «веселая», «пронзительная», мы опишем воздействие и соврём о том, как оно производится.
Старый язык очень хорошо умеет описывать музыку, когда музыкальный жест читается как знак. Громкость, нарастание, разрешение, мелодическая линия, тембр голоса — и мы считываем эмоциональный синтаксис: напряжение, печаль, торжество, тревога. Условно: «вот здесь грустно, здесь можно заплакать». Музыка сообщает чувство узнаваемыми средствами.
В авангардной пьесе ты слышишь именно звук и думаешь про звук, и оцениваешь звук, и чувствуешь этот звук как звук. Необычный звук может выдвинуться вперёд: ты слышишь скрежет смычка, дыхание, шум, удар — твоё внимание оказывается направлено на сам факт звучания. Звук становится предметом: что это за звук? как он устроен? что он со мной делает? Как описать почти противоположное?
Воздействие осталось, а читаемый знак исчез. Густота, вязкость, ледяной звук, потерянный голос, раскачивание, разные ритмы по отдельности ничего не говорят и даже вместе не складываются в эмоциональный рассказ.
Документ
Комната остаётся комнатой, ты остаёшься здесь, настоящее — настоящим. Но оно начинает переживаться иначе: осознаннее, становится плотнее, наполняется тем, что сейчас происходит с тобой и вокруг тебя.
Похоже, когда музыка оставляет мне свободу переживания, срабатывает что-то глубоко личное. Я опять описываю звук через визуальное: мне представляется авиасъёмка военных действий, где есть и пейзажи, и мишени, и какие-то квадратики, цифры, кто-то бежит, а если кто-то кричит, то без звука. Я не слышу в музыке ни воя сирен, ни армейских маршей. Откуда возникают эти картинки? Не всякий электронный звук похож на техническое изображение. Я пытаюсь разобраться, почему присутствие войны может оказаться настолько ощутимым там, где нет ни одного привычного знака, который должен был бы мне о ней сообщить.
Это напоминает честный и точный репортаж, лишённый эмоционального нагнетания, которое легко считывается как приём пропаганды. Впрочем, сдержанность тоже может быть рассчитана на определённую реакцию. Меня занимает другое: эта музыка ничего не требует от моего чувства. Она не подсказывает, где ужаснуться, и при этом всё происходящее почему-то оказывается здесь, с такой точностью, что я начинаю видеть военную документалистику. И либо я под прицелом, либо мне нужно нажать курок.
И здесь мне особенно трудно объяснить этот сдвиг. Музыка как бы доверяет моей собственной настройке: в ней достаточно сложный материал, чтобы моя система ассоциаций начала работать, но не диктует результат, не давит моралью. И без эмоционального принуждения она загоняет меня в ситуацию, где отстраниться уже нельзя.
Харун Фароки в цикле Auge/Maschine1 работает с военными изображениями, полученными с камер, встроенных в системы вооружения и наведения. Он вводит понятие «оперативных изображений», которые не столько изображают происходящее, сколько сами являются частью операции: машина сравнивает, выделяет существенное, исключает остальное, обнаруживает цель, наводится.
Увиденное может чудовищно воздействовать без эмоциональной подводки, заложенной в кадре, ракурсе или плане. Военная съёмка может выглядеть почти как пейзаж. Те же деревья, дороги, дома. Поверх минимум скользящей графики: прицельная разметка, направляющие линии, координаты, расстояние, высота, скорость. Но стоит понять, что именно происходит, и изображение становится совершенно другим, хотя на экране ничего не изменилось.
И ещё одна аналогия: современный документ.
Когда мы говорим в смартфон, в тот же момент речь записывается как звук, одновременно превращается в текст и тем самым сразу становится документом. Между событием, его озвучиванием и документацией почти исчезает временной разрыв. Это уже не классическая схема «сначала произошло, потом записали, потом описали». Всё происходит почти одновременно.
И музыка icanseesounds и Rabby Green проживается похожим образом: минуя последующую обработку переживания и необходимость свести множество одновременно существующих контекстов к одному понятному образу, происходящее уже оставляет свой след в реальном времени. Как документация настоящего, которая происходит быстрее, чем рефлексия успевает её препарировать.
Поэтому мне понадобился этот «неискусствоведческий» язык, для опыта, который ещё только складывается.
Наверное, именно это я все время пытаюсь ухватить: как описать музыку, которая отражает время, не «отражает», это совсем глупое слово. Просто ты начинаешь слушать и понимаешь, что «сейчас» ощущается именно так и никак иначе.
И что происходящее можно выразить без обязательного жеста, который объявляет: сейчас я буду говорить о важном.
До этого момента просто не было подходящего языка, прошлый устарел, и вдруг появляется этот новый музыкальный язык. Когда искусство вдруг находит такую форму, в которой время становится слышимым и тогда ты узнаёшь его раньше, чем успеваешь объяснить себе, что именно узнал. «Современный» тут не стилевое определение звука. Это буквально со-временный: звук, находящийся с тобой в одном времени. Он фиксирует текущую конфигурацию воздуха, плотность паузы и то самое ледяное желе реальности, которое ещё не остыло и не превратилось в историю.
В Auge/Maschine III Фароки буквально пишет о работе распознавания, recognition. Только у него распознаёт машина, а я распознаю опыт, который ещё только формируется. Но что с чем здесь резонирует? Память еще не собрана, язык тоже, а узнавание уже идет. Прежний опыт участвует в узнавании того, что только-только разворачивается.
Узнавание переживаемого — возможно, так можно назвать этот момент, когда ты уже узнаёшь язык, который ещё не выучен.
Короче, я сломалась, ребята, послушайте сами, может, у вас язык найдется. Только вот без «басы», «рифы» и «dnb».
1. Martin Blumenthal-Barby, “Cinematography of Devices”: Harun Farocki’s Eye/Machine Trilogy, German Studies Review, vol. 38, no. 2, 2015, pp. 329–351.