«Этот материал — мой читательский конспект книги Сёрена Кьеркегора «Понятие страха». Я составил его, чтобы разобраться в сложной структуре произведения и перевести философию на понятный язык.

Предисловие

Истинный страх: страх перед черным провалом. Атеист и экзистенциалист Сартр, говоря о «тошноте» (la nausée) существования, определял ее как страх перед «ничто», страх перед «не-бытием» (non-être), то внутреннее содрогание конечного духа, когда он заглядывает в бездну абсолютного конца. Всплывающий из мутных, черных глубин человеческой натуры страх смерти, страх полного уничтожения, в какой-то момент безотчетно охватывающий всякую живую тварь, что мыслит и дышит. В этом смысле и верующий не имеет иммунитета перед приступом страха, — никто еще никому не выдавал гарантий на спасение, на вечную жизнь: «чаю воскресения мертвых», но уж никак не могу быть до конца уверен… А Кьеркегор очень ясно показал, что, скажем, верующим христианином страх-Angest переживается еще мучительнее, еще острее, чем атеистом: при реальной надежде на вечную жизнь мы страшимся не менее реальной вечной гибели, — просто ставки здесь еще больше повышаются и градус страсти резко возгоняется.

Введение.

Грех по сути своей вообще не принадлежит какой-либо науке. Он является предметом проповеди, когда единичный индивид (den Enkelte) в качестве единичного обращается к единичному.

*Наука всегда обобщает. Она изучает «человека вообще», статистику, законы психологии.

Потому нет ничего удивительного в том, что проповедь стала считаться поистине жалким видом искусства.

*Проповедники обращались к толпе, к «массе», к «уважаемой публике». Но для Кьеркегора толпа — это ложь. В толпе человек теряет личную ответственность. Грех совершается не коллективно, и спасается человек не коллективно. Истинная проповедь должна была стать хирургическим инструментом: один конкретный человек (проповедник) обращается к совести другого конкретного человека (слушателя) так, чтобы тот почувствовал себя абсолютно одиноким перед Богом. Когда же проповедь вещается «для всех вообще», она не трогает никого в частности. Она становится эстетическим развлечением на воскресное утро — «жалким искусством» слова, а не потрясением основ существования.

Догматика не должна разъяснять первородный грех, она уже разъясняет его благодаря тому, что полагает этот грех в качестве предпосылки; подобно водовороту, о котором столь различно говорили греческие натурфилософы, она полагает его как движущееся нечто, которое не способно быть схвачено никаким научным знанием.

Глава 1.

Страх как предпосылка первородного греха и как-то, что разъясняет первородный грех вспять, в направлении его истока.

1. Исторические замечания относительно понятия “первородный грех”.

Адам — первый человек, и он одновременно является собою самим и родом. Мы держимся за него вовсе не силой эстетической красоты; мы причисляем его к себе отнюдь не силой великодушного чувства, чтобы, так сказать, не оставить его на произвол судьбы как того, кто во всем виноват; отнюдь не силой воодушевления симпатии и убеждения благочестия решаем мы разделить с ним вину, подобно тому как ребенок желает быть виновным вместе с отцом, отнюдь не силой вынужденного сочувствия, которое учит нас обнаруживать себя там, где когда-нибудь придется себя обнаружить; нет, мы крепко держимся за него силой мышления. Поэтому всякая попытка разъяснить значение Адама для рода только запутывает все. Он не является существенно отличным от рода, иначе род не наличествовал бы тут; он не является родом, иначе род опять-таки не наличествовал бы тут: он является собою самим и родом. А значит, то, что разъясняет Адама, разъясняет также и род, и наоборот.

*Кьеркегор утверждает, что Адам — это не просто далекий предок, вину которого мы наследуем биологически или юридически, а живое воплощение всего человеческого рода. Мы связаны с ним «силой мышления», поскольку природа человеческого духа везде одинакова: Адам одновременно является и самим собой, и каждым из нас. Из этого следует, что история Адама — это не хроника прошлого, а точное зеркало для личного экзистенциального пути любого человека.

2. Понятие первого греха.

Через первый грех Адама такой грех вошел в мир. Этот тезис, будучи самым обычным, содержит между тем совершенно внешнюю рефлексию, которая весьма много способствовала появлению так и не разрешенного недоразумения. То, что грех вошел в мир, — это вполне верно; однако это не так уж и касается Адама. Выражаясь гораздо более точно и определенно, следовало бы сказать, что через первый грех в Адама вошла греховность. Ни о каком позднейшем человеке никак нельзя сказать, что через его первый грех в мир вошла греховность, а между тем она входит в мир через него совершенно таким же образом (то есть способом, который не является существенно отличным); ибо, выражаясь более точно и определенно, пришлось бы сказать, что греховность пребывает в мире лишь постольку, поскольку она входит через грех.

*Кьеркегор опровергает идею о том, что грех — это внешняя субстанция, которую Адам механически впустил в мир. Напротив, греховность является внутренним следствием личного грехопадения человека, а не его причиной. Каждый последующий индивид не наследует грех биологически, а начинает историю человечества заново через свой собственный «качественный скачок». Страх перед безграничной свободой и пустотой «Ничто» подводит каждого из нас к краю пропасти, но сам прыжок совершается исключительно нашей волей. Таким образом, греховность существует в мире лишь постольку, поскольку каждый человек добровольно повторяет опыт Адама в своей личной жизни.

3. Понятие невинности.

Стало быть, подобно тому как Адам потерял невинность через вину, ее теряет и каждый человек. Когда же он теряет ее не через вину, — значит, он теряет не невинность, а если он не был невинным, прежде чем стал виновным, — значит, он никогда не становился виновным.

*Здесь Кьеркегор защищает саму возможность человека быть праведным или свободным. Если бы мы рождались уже виновными (как утверждала старая суровая догматика о наследственном грехе), то мы не были бы виноваты в своих поступках. Нельзя «стать» виновным, если ты уже заперт в этом состоянии изначально. Чтобы винить человека, у него должна быть точка старта — абсолютная, чистая страница неведения, с которой он добровольно делает шаг в пропасть.

Страшная часть (Кьеркегор vs Гегель):

Поэтому невинность — это не что-то подобное непосредственному, не что-то, что должно быть снято, чьим определением является то, что оно должно быть снято, не что-то, что, по сути, вообще не присутствует здесь, но она сама, будучи снятой, становится впервые через то и впервые тогда, когда она была прежде, чем быть снятой, и теперь вот снимается. Непосредственность снимается не через опосредование, но когда опосредование появляется, в это же самое мгновение оно снимает непосредственность. Поэтому снятие непосредственности — это имманентное движение в опосредовании, движение, которое протекает в противоположном направлении и благодаря которому оно предполагает непосредственность. Невинность — это нечто, снимаемое через трансценденцию, именно потому, что невинность нечто (в отличие от того, наиболее точным выражением для непосредственности является ничто, как раз его использовал Гегель, говоря о чистом бытии), и именно потому, когда невинность снимается через трансценденцию, из нее получается нечто совершенно иное, тогда как опосредование как раз и есть непосредственность. Невинность — это некое качество, она есть некое состояние (Tilstand), которое вполне способно существовать, и потому логическая торопливость, спешащая его снять, ничего не значит, — поскольку в логике следует заботиться о том, чтобы еще больше поторапливаться; она ведь всегда приходит слишком поздно, даже когда так торопится. Невинность — это не какое-то совершенство, к которому следует стремиться вернуться; ибо стоит только пожелать ее себе — и она потеряна, и тогда появляется новая вина — попусту расточать время на желания. Невинность — это не какое-то совершенство, при ней нельзя оставаться; ибо для самой себя ее достаточно, но тому, кто ее потерял, тому, кто ее потерял так, как она только и может быть потеряна, а не так, как ему, может быть, хотелось бы ее потерять, — то есть через вину, — тому не придет в голову восхвалять свое совершенство за счет невинности.

*Кьеркегор доказывает, что невинность — это не абстрактная логическая пустота, которую можно плавно «снять» размышлением, а реальное, живое качество человеческого духа. Она разрушается исключительно через трансценденцию — сокрушительный, волевой и ничем не обусловленный прыжок человека в личную вину. Уникальность этого состояния в том, что человек впервые по-настоящему осознаёт свою невинность лишь в само мгновение ее безвозвратной потери. При этом невинность не является высшим духовным совершенством, поэтому к ней бессмысленно и даже греховно пытаться вернуться назад через романтическую тоску. Вся логика Гегеля здесь терпит крах, поскольку живой экзистенциальный выбор человека невозможно подчинить автоматическим законам философской системы.

Невинность — это неведение. Она никоим образом не является чистым бытием непосредственного, но она есть неведение. А то, что, глядя на неведение извне, его видят как нечто определенное знанием, — это нечто, совершенно не затрагивающее неведения.

4. Понятие грехопадения.

Единственный, кто невинно беспокоился о греховности, был Христос, однако он беспокоился о ней не как о судьбе, внутри которой ему пришлось оказаться, но беспокоился о ней как тот, кто свободно избрал себе долю — нести грех всего мира и претерпеть за это наказание. Это отнюдь не эстетическое определение, ведь Христос был больше чем индивид.

*Кьеркегор приводит Христа как единственный пример того, кто столкнулся с греховностью, оставаясь при этом абсолютно невинным. В отличие от обычных людей, Иисус переживал о грехе не как о неизбежной судьбе или ловушке, в которой ему просто не повезло оказаться. Напротив, Он совершил акт абсолютной свободы, добровольно выбрав нести на себе вину всего человечества. Именно поэтому Его жертву нельзя назвать пассивной «эстетической трагедией», где герой (как в античном театре) слепо подчиняется злому року. Христос был «больше чем индивид», поскольку использовал свою безграничную свободу не для прыжка в грех, а для осознанного принятия на себя последствий чужих падений.

Concupiscentia — это определение вины и греха до вины и греха, который, однако же, не является виной и грехом, то есть лишь полагается через них.

*Термин concupiscentia традиционно использовался богословами для объяснения греха Адама: они утверждали, что божественный запрет пробудил в нем тайное желание его нарушить. Кьеркегор называет эту логику абсурдной, поскольку она пытается найти вину в человеке еще до того, как тот совершил сам акт греха. Если в Адаме проснулась порочная тяга ко злу до падения, значит, он уже не был чист, и его невинность была лишь иллюзией. Философ доказывает, что вожделение не может появиться из чистого неведения — оно рождается исключительно как следствие уже совершенного выбора. Таким образом, причиной падения Адама было не скрытое порочное желание, а чистый, безотчетный страх перед внезапно открывшейся ему свободой.

5. Понятие страха

*Страх — это тяжелое дыхание свободы. Кьеркегор называет это «действительностью свободы как возможностью». То есть страх — это реальное доказательство того, что ты свободен, хотя сама эта свобода еще не перешла в действие, а нависает над тобой как колоссальный потенциал.

Страх — это симпатическая антипатия и антипатическая симпатия.

*Страх — это паралич между «хочу» и «боюсь». Человек замирает в этой точке напряжения. И именно от невыносимости этого головокружения он в итоге совершает тот самый «качественный скачок» в грех, чтобы просто прервать неизвестность и перейти от пугающей возможности к конкретной действительности.

6. Вывод.

*В первой главе Кьеркегор совершает радикальный переворот в понимании человеческой природы, доказывая, что первородный грех — это не историческая случайность далекого прошлого, а вечно повторяющаяся экзистенциальная драма каждого отдельного человека. Он разрушает миф о невинности как о высшей святости, определяя ее просто как «сон духа» и абсолютное неведение о добре и зле. В этом состоянии покоя дух однажды просыпается, и человек сталкивается с осознанием собственной возможности выбирать; всматриваясь в эту пугающую пустоту своей свободы, он испытывает экзистенциальный страх (Angest). Этот страх — подлинное «головокружение свободы», которое парализует волю, одновременно завораживая бездной и заставляя в ужасе отшатнуться от нее. Однако наука и психология способны описать этот страх лишь как наэлектризованную предпосылку падения, но не как его логическую причину. Сам переход от чистого неведения к виновности не подчиняется никаким законам и всегда совершается через мгновенный, ничем не обусловленный «качественный скачок». Таким образом, каждый из нас и есть Адам: мы теряем свою невинность не из-за дурной наследственности или злого рока, а исключительно через свой собственный, свободный и неотвратимый шаг в реальность.

Глава 2.

Страх как-то, что разъясняет первородный грех вперед, в прогрессии.

Объективный страх.

Когда грех вошел в мир, это оказалось исполненным значения для всего творения. Подобное воздействие греха на не-человеческое наличное существование я и назвал объективным страхом.

* Объективный страх — это состояние надломленности и тревоги, которое охватило весь нечеловеческий мир, включая природу и материальный космос, после первого грехопадения. Поскольку человек является центральным звеном мироздания, его личный качественный скачок в грех исказил не только его собственную душу, но и всю ткань окружающей реальности. Сама природа не обладает духом и свободой воли, а значит, не может совершить грех, однако она неизбежно становится невинной жертвой человеческого выбора. В результате этого внешний мир теряет свою изначальную райскую гармонию, заражаясь конечностью, тленностью и враждебностью. Таким образом, объективный страх — это скрытое мучительное «стенание» всего творения, которое теперь вынуждено существовать в испорченной реальности как прямое следствие человеческой вины.

Субъективный страх.

Страх можно сравнить с головокружением. Тот, чей взгляд случайно упадет в зияющую бездну, почувствует головокружение. В чем же причина этого? Она столько же заложена в его взоре, как и в самой пропасти, — ведь он мог бы и не посмотреть вниз. Точно так же страх — это головокружение свободы, которое возникает, когда дух стремится полагать синтез, а свобода заглядывает вниз, в свою собственную возможность, хватаясь за конечное, чтобы удержаться на краю. В этом головокружении свобода рушится. Далее психология пойти не может, да она этого и не желает. В то же самое мгновение все внезапно меняется, и, когда свобода поднимается снова, она видит, что виновна.

* Страх возникает не из-за внешней угрозы, а в момент, когда сознание заглядывает в бездну собственных безграничных возможностей. Это экзистенциальное головокружение охватывает человека при осознании того, что он абсолютно свободен сделать любой выбор. Не выдерживая колоссального напряжения, дух инстинктивно ищет опору в правилах или привычках, но срывается вниз. Именно в этот момент потери равновесия и совершается непостижимый прыжок в виновность. Психология способна зафиксировать лишь это состояние головокружения перед краем, оставляя само падение за рамками своего понимания.

Страх — это женственное бессилие, в котором свобода теряет сознание; с психологической точки зрения грехопадение всегда происходит в состоянии бессилия; однако одновременно страх — это самое эгоистичное чувство из всех, и ни одно конкретное проявление свободы не бывает так эгоистично, как возможность любой конкретности.

* Грехопадение никогда не является результатом холодного рассудочного расчета или логически выверенного договора. Оно происходит в состоянии своеобразного паралича, когда свобода подавляется тяжестью собственного потенциала и метафорически падает в обморок. Одновременно этот страх является высшим проявлением эгоизма, поскольку в момент головокружения весь внешний мир перестает существовать для сознания. Индивид оказывается тотально изолированным, зацикливаясь исключительно на себе и своей пугающей способности совершить поступок.

В страхе содержится эгоистическая бесконечность возможного, которая не искушает, подобно выбору, но настойчиво страшит (ængster) своим сладким устрашением (Beængstelse).

* Бесконечность возможных вариантов не искушает человека привычным образом, как это делают конкретные материальные соблазны. Вместо этого она воздействует через пугающий, но непреодолимый гипнотический магнетизм, который описывается как «сладкое устрашение». Бездна вариантов одновременно отталкивает своей абсолютной неизвестностью и непреодолимо манит обещанием полноты бытия. В результате этого невыносимого двойственного напряжения человек делает шаг в пропасть, чтобы просто прервать пытку чистой потенциальностью и перейти к действию.

Следствие отношения между поколениями/исторического отношения.

*Кьеркегор показывает, что современный человек не начинает свой путь в стерильном вакууме, а принимает на себя всю историческую тяжесть предыдущих поколений. Ошибки, грехи и тревоги предков накапливаются в мире «количественно», создавая плотную, давящую атмосферу, из-за которой страх позднейшего человека становится гораздо более сложным и запутанным, чем страх Адама. Однако философ строго предупреждает: никакая тяжесть наследственности или влияние испорченной среды не могут лишить человека свободы воли. Исторический фон поколений лишь усиливает головокружение на краю бездны, но сам акт грехопадения всегда остается единоличным, качественным скачком, за который каждый несет абсолютную ответственность. Таким образом, человек неразрывно связан с историей своего рода, но никогда не является ее безвольным рабом.

Индивид становится виновным в страхе не перед тем, что он стал виновным, но перед тем, что его считают виновным

*Этой фразой Кьеркегор блестяще обнажает ловушку социального конформизма. Человек очень часто подменяет подлинный ужас перед собственным духовным падением мелким страхом за свою репутацию в глазах общества. Когда индивид страшится не самого факта своего греха, а лишь того, что окружающие осудят его, он предает свою свободу и отказывается от личной ответственности. Этот страх перед «толпой» заставляет человека лицемерить и жить неаутентично, ориентируясь исключительно на внешние оценки. Главный парадокс заключается в том, что именно этот трусливый отказ от своего истинного «Я» ради одобрения социума и делает человека по-настоящему виновным в высшем, экзистенциальном смысле.

Глава 3.

Страх как следствие того греха, который является отсутствием сознания греха.

Человек был синтезом души и тела, однако одновременно он есть синтез временного и вечного.

*Кьеркегор определяет человека как уникальный синтез Временного и Вечного, в котором наша изменчивая, конечная земная жизнь неразрывно связана с абсолютной, неизменной полнотой бытия. Человек — это существо, которое физически живет в текучих днях и годах, но духовно принадлежит к измерению, где времени не существует.

Настоящее — это вечное, или, точнее, вечное — это настоящее, а настоящее есть исполненное. Вечное также обозначает настоящее, не имеющее ни прошедшего, ни будущего, — в этом и состоит совершенство вечного.

*Опираясь на этот синтез, философ заявляет, что в обычном, повседневном потоке минут Настоящего просто не существует. Если воспринимать время как простую прямую линию, то любая попытка ухватить «сейчас» мгновенно проваливается, поскольку эта секунда тут же утекает в Прошлое. Получается, что чистое время — это пустая, бессмысленная текучесть, состоящая исключительно из того, что уже навсегда исчезло (Прошлое), и того, чего еще не случилось (Будущее). В противовес этой пустоте выступает Вечность — совершенное измерение, которое не знает ни вчера, ни завтра, оставаясь абсолютным, неизменным и плотным присутствием.

Понимаемое таким образом мгновение — это, собственно, не атом времени, но атом вечности. Оно есть первое отражение вечности во времени, ее первая попытка как бы остановить время. Мгновение — это та двузначность, в которой время и вечность касаются друг друга, и вместе с этим полагается понятие временности, в которой время снова и снова разделяет вечность, а вечность снова и снова пронизывает собою время. Только теперь разделение, о котором мы говорили, получает наконец свой смысл: настоящее время, прошедшее время, будущее время. вот что я понял про мгновение.

*Мгновение в понимании Кьеркегора — это не просто короткий отрезок на циферблате часов, а неделимая частица, подлинный «атом» самой вечности. В обыденной жизни время представляет собой бессмысленный, безостановочный поток, где любая секунда мгновенно исчезает, не имея веса. Однако в момент экзистенциального выбора вечность словно вертикально ударяет в эту горизонтальную линию времени, на миг останавливая ее слепую текучесть. Именно эта парадоксальная точка пересечения временного и вечного и рождает истинное Настоящее. Только благодаря такому касанию двух миров время обретает подлинную структуру, разделяясь на осмысленное прошлое, весомое настоящее и устремленное в вечность будущее. В результате этого удара человек перестает быть биологическим существом, бесцельно плывущим в убегающих минутах, и становится духом, чьи решения обретают абсолютный смысл.

Страх бездуховности.

*Бездуховность — это трагическое состояние человека, который добровольно отказался от своего высшего предназначения, променяв синтез вечного и временного на комфорт повседневной обыденности. Внешне такой обыватель кажется абсолютно спокойным и лишенным каких-либо экзистенциальных тревог, поскольку он успешно спрятался от свободы за социальными правилами и рутиной. Однако его дух, будучи погребенным заживо, никуда не исчезает и превращается в скрытый, неосознанный источник паники. Этот парадоксальный страх проявляется как паническое бегство от любых глубоких переживаний, тишины и мыслей о вечности. Трагедия бездуховности заключается в том, что это самая глубокая форма потери собственного «Я», при которой человек лишается даже самой способности осознать масштаб своего падения.

Страх диалектически направленный по направлению к судьбе .

*В этом разделе Кьеркегор описывает экзистенциальное состояние человека, дух которого столкнулся не с высшим смыслом, а со слепой, бессмысленной силой — Судьбой. В отличие от Провидения, которое предполагает диалог и моральный порядок, Судьба абсолютно равнодушна к понятиям добра и зла, что делает невозможным какое-либо духовное взаимодействие с ней. Страх перед Судьбой — это ужас личности, осознающей свою полную беззащитность перед глухим и непредсказуемым фатумом. Пытаясь справиться с этой тревогой, человек прибегает к оракулам и предсказаниям, надеясь хотя бы угадать шаги этой слепой силы. Острее всего эту трагедию переживает одаренный Гений, который, несмотря на всё свое величие, с содроганием понимает, что все его таланты и стремления могут быть стерты в одночасье абсолютно бессмысленной случайностью.

Страх, диалектически определенный в направлении вины.

Гениальный человек вообще отличается от всех других людей только тем, что он сознательно начинает внутри своих исторических предпосылок столь же примитивно, как и Адам. Всякий раз, когда рождается гений, существование как бы подвергается испытанию; ибо он проходит и переживает все, что лежит позади, пока не нагонит самого себя. Потому знание гения о прошедшем совершенно отлично от предлагаемого во всемирно-исторических обзорах.

*Обыватель просто принимает историю и культуру как данность, читая о ней в книгах. Гений же устроен иначе: он не может просто опереться на чужой опыт. Он должен экзистенциально начать всё с нуля, с чистого листа, как первый человек. Каждая историческая эпоха, каждая идея должна быть заново испытана им изнутри. Для гения знание о мире — это не факты из энциклопедии, а его личная, выстраданная внутренняя биография, через которую он продирается, чтобы найти самого себя.

Потому, когда он тут обращается к самому себе, он обнаруживает вину. И чем более велик гений, тем глубже он обнаруживает вину. Мне доставляет радость и кажется благоприятным знаком, что для бездуховности это представляется глупостью. Гений не таков, каково большинство людей, он не мог бы довольствоваться этим. Причина этого заключена не в том, что он презирает людей, но в том, что ему изначально приходится иметь дело с самим собою, тогда как все другие люди и все их объяснения ничего не улаживают для него и ничем ему не помогают.

*Когда гений разворачивается от внешнего мира внутрь своей души, он неизбежно сталкивается с виной и тяжестью ответственности. «Бездуховной» толпе это кажется нелепым мазохизмом, потому что толпа привыкла жить на поверхности. Но гений дистанцируется от большинства не из снобизма. Он просто глубоко и ясно осознал, что добиваться одобрения общества или пытаться втиснуть себя в его рамки — это абсолютно пустое, последнее занятие в этой жизни. Никакие шаблонные советы и «объяснения» других людей не способны помочь ему в самом главном — в работе с его собственным, уникальным «Я».

Когда он так обращается вовнутрь, он обнаруживает свободу, он не боится судьбы; он ведь не раскладывает перед собой никакой задачи вовне, и свобода для него есть его блаженство, — это не свобода совершать то или иное в этом мире, становиться царем, или императором, или же дерзким оратором, который клеймит современность, нет, это свобода знать о самом себе, что он есть свобода.

*Мы привыкли думать, что свобода — это возможность делать что угодно во внешнем мире: стать начальником, заработать миллионы, получить признание, «стать императором». Но для пробудившегося духа это всё — лишь социальные игры. Настоящая свобода направлена не вовне, а внутрь. Это абсолютная духовная автономия — ошеломляющее осознание того факта, что ты сам и есть свобода. В этот момент внешний мир и Судьба полностью теряют власть над человеком.

Вина пленяет религиозного гения, и это тоже то мгновение, когда религиозный гений достигает своей вершины, мгновение, когда он наиболее велик, не то мгновение, когда вид его благочестия подобен радости чрезвычайного праздника, но мгновение, когда он сам для себя и сам через себя самого погружается в глубины сознания греха.

*Кьеркегор разрушает слащавый, утешительный образ религии. Высшая точка духовной зрелости — это не радостные песнопения, не благостные праздники и не чувство комфорта. Религиозный гений достигает пика своего величия в самый тяжелый, тотально одинокий момент — когда он остается один на один с Вечностью и без всяких оправданий погружается в глубину осознания собственного греха. Именно здесь, принимая на себя абсолютную вину и не прячась за общество, он совершает свой главный шаг к истине.

Глава 4

Страх греха, или страх как следствие греха в единичном индивиде.

Страх перед злом.

a) Страх перед злом как следствие бессильного раскаяния. *Когда человек совершает грех, его первой реакцией становится раскаяние, которое должно было бы освободить его душу. Однако обычное человеческое раскаяние оказывается бессильным, поскольку оно заставляет сознание постоянно оглядываться назад, копаясь в совершенном проступке. Вместо очищения оно порождает изматывающую тревогу и чувство вины, из которых человек не может вырваться самостоятельно. В результате дух застревает в прошлом, постоянно удерживая перед глазами образ совершенного зла.

В старые времена дорога к совершенству была узкой и одинокой, путешествие по ней постоянно нарушалось блужданиями, подвергалось разбойничьим нападениям греха, преследовалось стрелами прошлого, которые столь же опасны, как стрелы, выпущенные ордами скифов; теперь же к совершенству отправляются по железной дороге, в приятной компании, и, прежде чем человек может вымолвить хоть слово об этом, смотришь, а он уже приехал.

*Кьеркегор высмеивает современное ему общество, которое превратило духовный рост в комфортную поездку пассажиром. Люди верят, что достигнут совершенства просто по инерции, соблюдая внешние приличия и находясь в «правильной компании». Философ жестко напоминает: подлинное обретение себя — это не групповой тур, а тотально одинокая, трудная и болезненная битва, в которой тебе постоянно приходится сталкиваться лицом к лицу со своими прошлыми ошибками.

Единственное, что поистине способно обезоружить софистику страха, — это вера, мужество верить, что само состояние страха является новым грехом, мужество бесстрашно отказаться от страха, а на это способна только вера; вера не может тем самым уничтожить страх, но сама, будучи вечно юной, снова и снова выпутывается прочь из смертного мгновения страха. На это способна только вера, ибо только в вере синтез вечен и возможен в каждое мгновение.

*Своими силами или бесконечным самобичеванием победить страх невозможно — это лишь затягивает человека в новую петлю вины. Истинная вера требует колоссального мужества: нужно признать свою зацикленность на грехе проявлением гордыни, волевым усилием оторвать взгляд от своего прошлого и довериться Вечности. Вера не делает человека бесчувственным и не уничтожает страх навсегда, но она дает духу силу каждую секунду выныривать из парализующего отчаяния и восстанавливать себя.

Страх перед добром (демоническое).

*Демоническое состояние — это глубочайшая форма экзистенциального падения. В этом состоянии человек настолько долго пребывает во зле (грехе, отчаянии, травме), что оно становится основой его личности. В результате он начинает панически бояться спасения. Для демонического человека добро, истина или любовь — это смертельная угроза, потому что они требуют отказаться от больной гордыни и разрушить его привычный, хоть и мрачный, мир.

Коль скоро демоническое — это судьба, она может приключиться с каждым. Этого нельзя отрицать, даже если в наше трусливое время люди делают все возможное, чтобы посредством развлечений и янычарской музыки шумных мероприятий удерживать на расстоянии одинокие мысли, — точно так же как в американских лесах держат на расстоянии диких зверей посредством факелов, криков и ударов в литавры. Именно поэтому люди в наши дни так мало могут узнать о высочайших духовных искушениях (Anfægtelser), — но тем больше узнают обо всех этих пустячных конфликтах между людьми или между мужчиной и женщиной — конфликтах, которые несет с собой сверхутонченная жизнь высшего света и салонов.

*Люди панически боятся тишины, в которой им пришлось бы столкнуться со своей личной ответственностью и экзистенциальной тревогой. Чтобы избежать этого, они создают плотную шумовую завесу из бесконечных развлечений, светских сплетен, пустячных конфликтов и суеты. Растворяясь в этой социальной игре, личность мельчает. Человек лишает себя возможности пройти через великие духовные кризисы, променивая масштаб своего подлинного «Я» на безопасную, но абсолютно пустую иллюзию жизни.

О том, что был Сократ, благодаря которому ирония появилась на свет и который дал этому ребенку имя, о том, что его ирония была как раз закрытостью, которая началась с того, что он закрылся от людей, закрылся в самом себе, чтобы углубиться в божественное, собственно, он начал с того, что закрыл дверь и посчитал дураком всякого, кто остался снаружи, закрыл дверь, чтобы говорить скрытно, — обо все этом никто особенно не беспокоится.

*Чтобы защитить свой дух от этой пошлости, Сократ использовал иронию как броню. Он надевал маску, говорил загадками и сознательно закрывал дверь перед теми, кто был не готов к глубине, оставляя «дураков снаружи». Его изоляция не была бегством от света (как у демонического человека) — наоборот, это был мужественный шаг для того, чтобы сохранить свое внутреннее пространство в чистоте и без помех углубиться в диалог с божественным. Сократ доказал, что жесткая дистанция от социума иногда является единственным способом спасти свою душу.

Пневматическая утрата свободы.

Причем демоническое может наружно проявляться как неторопливость, которой хочется «еще раз подумать»; как любопытство, которое никогда не становится чем-то большим, чем простое любопытство; как нечестный самообман; как женственная слабость, которая постоянно обращается к другим за утешением; как возвышенное пренебрежение; как ничтожная деловитость и так далее.

*Кьеркегор показывает, что демоническое — это не всегда открытое злодейство; чаще всего оно прячется в безопасных бытовых привычках. Человек использует бесконечное обдумывание, пустое любопытство, позицию слабой жертвы или бессмысленную суету как идеальные отговорки. Все эти формы поведения служат одной тайной цели — любыми путями избежать подлинного поступка и страха перед принятием решения. Прячась за такими социально приемлемыми масками, личность отказывается от собственной воли и ответственности. В результате дух добровольно убивает свою свободу, создавая комфортную иллюзию жизни.

Потому всякая форма отсутствия внутреннего смысла — это либо активность-пассивность, либо пассивность-активность, и какой бы она ни была — первой или второй, — она пребывает в сфере само-рефлексии.

*Когда человек теряет внутренний смысл, его дух попадает в ловушку бесконечной и абсолютно бесплодной саморефлексии. Это состояние бессодержательности проявляется как «пассивность-активность» (когда разум вечно копается в себе, но человек ничего не делает в реальности) или как «активность-пассивность» (когда человек суетливо действует на автомате, будучи внутренне мертвым). И то, и другое — это замкнутый круг, в котором разум просто «жует сам себя». Такая имитация деятельности нужна лишь для того, чтобы занять время. Она защищает человека от необходимости остановиться и совершить настоящий, требующий мужества скачок веры.

Согласно старой поговорке, «понимать и понимать — две разные вещи», и это действительно так. Внутренний смысл — это одно понимание, однако in concreto важно то, как следует понимать такое понимание. Понимать речь — это одно, но понимать, к чему она относится, — совсем другое; понимать то, что говорит человек, — это одно, понимать же его самого из сказанного им — совсем другое. Чем конкретнее содержание сознания, тем конкретнее становится понимание, и коль скоро такое понимание отсутствует в отношении к сознанию, мы имеем дело с проявлением несвободы, которая стремится отгородить себя от свободы.

*Здесь философ проводит важнейшую границу между сухим интеллектуальным знанием и живым, экзистенциальным пониманием. Можно блестяще усваивать информацию, анализировать чужие речи и понимать сложные концепции, оставаясь при этом абсолютно несвободным. Трагедия заключается в том, что человек начинает использовать свой острый интеллект как защитный панцирь. Пока объективное знание не применяется in concreto (на практике) к своей собственной жизни, оно остается мертвым грузом. Демоническое обожает рационализацию, ведь за умными словами и теориями удобнее всего прятать свой страх перед реальной трансформацией.

Страх как спасающее силой веры.

*В финальной главе Кьеркегор совершает радикальный философский переворот, заявляя, что изматывающий страх — это не проклятие, а единственный путь к подлинному спасению. Чтобы стать настоящей личностью, дух должен пройти суровую школу, где его главным учителем становится не конечная реальность, а бесконечная Возможность. Погружаясь в эту бездну, человек внутренне проживает самые пугающие сценарии и крушение всех своих надежд, честно глядя в лицо собственному бессилию. Этот жестокий процесс работает как очищающий огонь: он безжалостно выжигает все мелкие, обывательские тревоги и привязанность к земному комфорту. Тот, кто экзистенциально заглянул в абсолютное Ничто, больше не боится жизненных неудач, потери статуса или мнения толпы. Интеллект и логика на этом этапе полностью капитулируют, поскольку они не способны защитить разум от пугающей неизвестности. Именно в этой точке тотального отчаяния, когда человек лишается всех внешних опор и иллюзий контроля, рождается подлинная вера. Это не утешительная религия комфорта, а колоссальное мужество совершить прыжок — безоговорочно довериться Вечности посреди абсолютной неопределенности. Правильно пережитый страх, словно верный слуга, очищает душу от гордыни и подводит ее прямо к порогу спасения. Таким образом, разрушая ложную самоуверенность, страх через веру навсегда возвращает человеку его нерушимую, подлинную свободу.

Вывод по книге:

Мы начинаем свой путь как невинные, «спящие» существа. Затем просыпается дух, и мы испытываем головокружение свободы (страх перед Ничто). Не выдержав его, мы падаем в грех. Мы можем застрять в этом падении, отгородившись от света в демонической немоте или спрятавшись в шуме толпы. Но если мы найдем в себе мужество не убегать от этого мучительного страха, если мы позволим ему до основания разрушить нашу самонадеянность, он станет нашим спасителем. Очистив нас от всех иллюзий, страх оставляет нас один на один с Вечностью, где единственным нашим шагом становится безоговорочный скачок Веры. И именно в этой Вере человек наконец обретает свою абсолютную, нерушимую свободу.