Donate
Poetry

Александр Елесин. Песни Земли: о дебютной книге Наташи Михалевой «тон сонец»

Журнал "Здесь"19/01/24 16:28345

«Тон сонец» звучит как фраза из сна, как неразборчивый лепет ребенка, как слово из мертвого языка. Письмо Наташа Михалевой переплетает эти слои, выявляя то общее, что их объединяет предшествование значению.

Первое стихотворение открывающей подборки формулирует условия появления текста: «должно быть погружение, состояние жизни, / тактильность к нему». Текст это «ткань», которая свивается из «ниточек», «веточек», «каемочек» скользящих по пальцам чего-то тонкого и протяженного, смотанного в клубки, где гнездится наша общая память.

Смена точек зрения, динамика личных местоимений создает напряжение между субъектом и объектом письма, осваивает материальность отношений между ними. Эти отношения не замыкаются в системе автор-произведение, текстом улавливаются именно «отношения отношений», что позволяет письму развиваться там, где оно, казалось бы, не получилось: «Это так чисто понятно, ты упустил текст, его».

В «отношения отношений» вовлечены все без исключения, поэтому мы читаем уже не текст, а само чтение, поэзия возникает не из «что» памяти, а из ее «как»: «Белоснежная память о прикосновении с тканью текста».

Похожий эффект появляется, когда грамматическая семантика привычных слов видоизменяется, как бы начинаясь в одном месте и заканчиваясь в другом: «выдумка шёлко ложится», «подвземно зовут», «я так легчусь», «снёгное пространство», «сшу полотенце». Слово как целостная единица языка подвергается переписыванию, и мы считываем именно этот эффект несоответствия, различие между ожидаемым и заново рожденным смыслом. Искажение оборачивается «кажением», добывает видимость.

Тема детства возникает здесь закономерно: дети коверкают, забавно выговаривают слова. Каждый сможет вспомнить хотя бы одно-два слова, которыми он смешил взрослых в детстве. Маленькие дети ближе всех стоят к границе несуществования, они пересекли ее совсем недавно: это обратная сторона забавного детского лепета. Ближе к этой границе только старики над ними уже не смеются, их оплакивают: «Что не напоминает когда наверное не знали ухождения, не думали о том кто под землёй».

Важную роль в поэзии и поэтической прозе Наташи Михалевой играет направление. Мы видим как на стыках слов и строк возникают навигационные операторы: «человек-начало», «по дороге назад вижу опущенные глаза девочки справа  / девочки-позавчера», «…просыпаете 32 минуты 14 часов жизни / горизонтальной  / сон снится вам назад». В прозе указатели трансформируются в образ города: «Выстроены, чертят пространство: улицы, дома, спрятанные места».

Но это не просто город это город Пермь, и Наташа Михалева подчеркивает: «Самоидентифицирую себя через нежное слово пермь, через рожденность там далеко, не представляю, как далеко для тех, кто отсюда». Пермь — это в первую очередь слово на языке ее обитателей, «что-то квадратно аккуратное маленькое руковое ка-рутное», укорененное под поверхностью «место-без-места».

Психогеография Перми тесно связана с подземным измерением начиная с мифов о чуди и заканчивая легендами об опутывающей город системе туннелей. В классической работе Владимира Абашева «Пермь как текст» исследователь отмечает: «Тем не менее имя Пермь сохранило свою референциальную двойственность и двусубъектность, оставаясь одновременно именем и Города, и Земли. Поэтому "пермский текст" как единое целое образуется интерференцией смысловых полей Земли и Города».

В поэзии Наташи Михалевой мы слышим этот «текст Земли». Звукопись изобилует глухими, шипящими, йокающими звуками, в диапазоне от детской колыбельной до заупокойного плача.

Пермь связана с пережевыванием, перевариванием и перерождением, образованием отложений. В древнепермском алфавите мы найдем буквы со значениями «плесень, хороший» (бур) или «ешь, труп, глина» (шой). Пермь не похожа на город в привычном смысле, скорее это предлог для того, что происходит под поверхностью, пермское море снов, детских игр и мертвых языков.

В текстах Наташи Михалевой «слово пермь» переплетено с образом дома: «Заскрепить себя в пермский дом втесать в ковры стать вылаканным молоком собаки и кота». В предисловии Никита Сунгатов сравнивает «тон сонец» с убежищем и действительно, Наташа Михалева буквально возводит дом внутри своего письма: «дом — существо чистой материи / открытие дома / ковёр».

Ковер это то, что обязательно должно быть в доме, его синоним. Он может быть почти незаметен («По ковру ходили много раз, его уже не замечают») или наоборот находиться в центре внимания («Смело и ясно стояла у ковра перед трюмо»), но всегда есть. Узор на ковре повторяет движение из дома и возвращение обратно, похожее на ход ткацкого станка. Чтобы начать вить узор, нужна точка изначального переплетения, и эта точка находится в доме.

Дом исключительно человеческое изобретение, основанное все на том же переплетении-пересечении одного с другим, на том, что можно назвать памятью. Это то, что может защитить от мелких, дисперсных частичек песка, не обвивающих, а ранящих пальцы: «Тидовый пододеяльник залезем в тушный песок. Надеюсь он мелкий и не уничтожит наши глаза как стёклышки. Вам не страшен песок?»

Стихотворение «самый/х грустных/й текст» в начале книги и завершающий её прозаический «Детский конец света» объединяет мотив поиска возможности для письма. По всей книге рефреном проходит утверждение: «а словечек нет», «когда слов нет», «письма не было и не будет». Парадоксальным образом именно невозможность письма создает условия для его возникновения. Когда писать нечем, текст создается из самого письма: «Кровь на листе я не смогла бы написать ножевой текст так что вот, покорёженный».

Даниил Овчинников
Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About