Засушливый сентябрь Фроима Грача

Elisaveta Vereschagina
15:07, 04 ноября 2020
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Проблема системного насилия — одна из самых актуальных в современной глобальной повестке — осмысляется мировой литературой веками. Девятнадцатый и, в особенности, двадцатый век позволили человечеству сформулировать многообразие точек зрения на смерть, в том числе насильственную, и социальные контексты, в которых такая смерть реализуется.

Одесса, 1920 год

Одесса, 1920 год

Одним из классических текстов о насильственной смерти в американской культуре является рассказ Уильяма Фолкнера “Засушливый сентябрь” (1931). Для русскоязычной литературы 1920-40-х тема насильственной смерти также становится одной из центральных. В качестве примера рассмотрим рассказ “Фроим Грач”, логически завершающий (хотя и не входящий в) цикл одесских рассказов Исаака Бабеля.

Оба рассказа начинаются сообщением про неизвестно кем пущенный слух о некотором событии, достоверность которого сомнительна: “none of them… knew exactly what had happened (никто из них… не знал в точности, что произошло)”; “…тогда нашлись люди, сказавшие, что к делам поимки и арестов имеет отношение Арон Пескин, владелец мастерской; в чём состояла работа этой мастерской — установлено не было”.

Предельная размытость информации, на основании которой действуют персонажи, — первая значимая характеристика нарратива о насилии. Насилие нуждается в триггере, спусковом крючке, однако этот триггер имеет мало общего с правосудием или справедливостью. Триггер не является реальной частью причинно-следственной цепи “преступление-наказание”, хотя и стремится легитимироваться в логике возмездия за уже совершённое “зло” либо превенции “зла”, потенциально возможного:

“Happen? What the hell difference does it make? Are you going to let the black sons get away with it until one really does it? Было? Какая к чёрту разница? Вы что, хотите позволять этим чёрным сукиным детям творить, что они хотят, пока кто-то из них реально это не сделает?"

Хотя персонажи Фолкнера проводят значительное время за обсуждением “спускового крючка”, то есть слуха, служащего поводом для расправы над чернокожим человеком, — доводы про необходимость “разобраться” в случившемся (“We’ll get the facts in plenty of time to act. Выясним <сначала> факты, у нас море времени, чтобы действовать”) отходят на десятый план перед лицом априорной готовности социально главенствующей группы (белых американцев-южан) к расправе над человеком, принадлежащим к неодобряемой социальной группе (чернокожим, “негром”). Внутренняя логика насилия не “разменивается” на выяснение обстоятельств или выслушивание сторон: она уничтожает, потому что может и хочет.

То же можно сказать и о персонажах Бабеля: отсутствие достоверной информации о причастности того или иного человека к событиям, с которыми их связывают слухи, не останавливает других персонажей от “возмездия” или “превенции”: владельца мастерской Арона Пескина убивают, не выясняя, действительно ли он причастен ли “к поимкам и арестам”; главу “сорока тысяч одесских воров” расстреливают без суда и следствия при первом удобном случае, поскольку “в будущем обществе” такие люди, как он, “не нужны”.

Рассказы Фолкнера и Бабеля описывают общество, живущее во время (Бабель) и после (Фолкнер) Гражданской войны. Действие “Фроима Грача” чётко атрибутировано по времени и локации: 1919 год, Одесса. Фолкнер оставляет больше пространства для интерпретаций, однако по некоторым деталям (факт участия одного из главных персонажей в войне — впрочем, без уточнения, в какой именно, — появление первого в городе автомобиля) можно предположить, что речь о первой трети двадцатого века.

Оба описываемых общества — южане в США, одесситы в период установления советской власти — имеют свои наборы самоочевидных установок, критериев социальной “нормативности” для разных групп. Причём эти критерии, как и сами группы, зачастую находятся в конфликте. Так, с усреднённой точки зрения социальной группы “белые мужчины”, слово “белой женщины” весомее слова “бывшего раба” (“Won’t you take a white woman‘s word before a nigger’s? Ты что, поверишь негру, а не белой женщине?”).

В то же время, невписанность конкретной “белой женщины” в установленный порядок (отсутствие брака, романтическая связь с мужчиной, не являющимся мужем) в глазах части той же социальной группы (“белые мужчины”) делает её слово менее заслуживающим доверия (“She’s about forty. She ain’t married. That’s why I don’t believe… Ей около сорока. Она не замужем. Поэтому я не верю…”).

В мире “Фроима Грача” социальная группа “одесские грабители” вступает в конфликт с социальной группой “приехавшие из Москвы чекисты”. Уверенные в непререкаемости своего статуса в Одессе, “грабители” нападают на представителей социальных групп, враждебных “советам” (добровольческие войска, белые офицеры) и ожидают признания со стороны новых властей:

“В награду они потребовали у Одесского Совета три дня «мирного восстания», но разрешения не получили и вывезли поэтому мануфактуру из всех лавок… <…> Деятельность их перенеслась потом на Общество взаимного кредита. Пропуская вперед клиентов, они входили в банк и обращались к артельщикам с просьбой положить в автомобиль, ждавший на улице, тюки с деньгами и ценностями”.

Для “грабителей” или, как выражается жена одного из них, “авантюристов” не составляет труда убить любого, кто, по их мнению, представляет для них угрозу или помеху (что следует из приведённой в начале рассказа истории убийства Арона Пескина, способствовавшего, по слухам, их арестам). Новая власть присматривается к “грабителям”, но постепенно даёт понять, что не намерена делить преференции с прежними “хозяевами” Одессы: “Прошёл месяц, прежде чем их стали расстреливать”.

Тогда “старейшина”, самый авторитетный и легендарный из местных “авантюристов” Фроим Грач, приходит без оружия в ЧК и обращается к новой власти в лице приехавшего из Москвы коменданта Симена: “Хозяин, кого ты бьёшь?… Ты бьёшь орлов. С кем ты останешься, хозяин, со смитьём?…”.

23-летний комендант без долгих раздумий распоряжается расстрелять старика. Это решение изумляет чекиста-одессита, в чьей картине мира Фроим занимает огромное место. В своё “оправдание” Симен говорит: “Ты сердишься на меня, я знаю. <…> Но только мы власть, Саша, мы — государственная власть, это надо помнить…”.

В рассказе Фолкнера единственным персонажем, вызывающим однозначное сочувствие и расположение читателя, становится чернокожий американец Уилл Мэйз, жертва (по всей вероятности) клеветы и спровоцированной ею расправы. В рассказе Бабеля в круговорот насилия включены вообще все люди — по крайней мере, все относительно взрослые люди, вне зависимости от пола и социального статуса.

Оба писателя показывают, что, с одной стороны, насилие многоуровнево и иерархично, завязано на конкретных лидеров: в “Засушливом сентябре” предводителем линчевателей становится бывший военный, награждённый когда-то медалью за отвагу; за редкими исключениями, остальные мужчины “подтягиваются” за ним, ведомые его авторитетом, как бы благословляющим их на расправу над невиновным. В рассказе “Фроим Грач” авторитет из “старого мира” вступает в противостояние с “авторитетом” из “нового”, и проигрывает.

С другой стороны, насилием пронизана практически вся полнота социальных отношений: в рассказе Бабеля жена убитого Арона Пескина таскает за волосы дочь; в рассказе Фолкнера белый военный, убивший только что чернокожего человека “за честь” “белой женщины”, кидается на собственную белую жену с откровенной агрессией и враждебностью.

Чем, однако, рассказы различны — так это интонацией (и, возможно, интенцией) нарратора, языком, к которому прибегает автор, способом описания ситуаций и персонажей.

Стиль Фолкнера можно, заручившись некоторой смелостью, назвать словом “awareness-raising”: с первых же строк автор помещает читателя в пространство почти невыносимой духоты. Метафора, заявленная в заглавии (“Сухой/Засушливый сентябрь”), развивается на протяжении всего текста, и тема мучительно жаркой, сводящей с ума погоды — такой погоды, в которую, по замечанию одного из персонажей, любой может сделать с кем угодно что угодно, — становится ключевым лейтмотивом рассказа.

Фолкнер не скупится на физиологичные эпитеты, кровь и пот, удушье и сухость присутствуют в рассказе от начала и до конца, и только наблюдающая за происходящим луна оказывается “холодной”. Всё в этом тексте указывает на противоестественность и невыносимость происходящего.

Все персонажи, от (предположительно) пострадавшей либо пустившей ложный слух о насилии над собой “старой девы” до парикмахера, единственного активного защитника темнокожего Уилла Мэйза, так и не находящего в себе твёрдости по-настоящему за него вступиться, — вызывают ощущения, близкие к гадливости. В кругу этих людей — невыносимо душно. Их тела источают пот, но их сердца сухи и холодны. “Нельзя так жить”, буквально из каждой строчки “кричит” нам Фолкнер.

Совсем иначе у Бабеля. В рассказе “Фроим Грач” речь идёт совсем не о почтенных, награждённых медалями и ходящих к берберу джентльменах, прикрывающих нетерпимость и кровожадность сентенциями о чести дам.

Бабель описывает преступников — преступников, “руливших” когда-то Одессой исподтишка, и преступников, открыто объявивших себя государственной властью и стремящихся, в меру сил, установить функциональный порядок (отдавший распоряжение о бессудной казни Грача чекист Симен в тот же день “делал доклад о непорядках, которые он застал, о неграмотных приговорах, о бессмысленном ведении протоколов следствия. Он настаивал на том, чтоб следователи, разбившись на группы, начали занятия с юрисконсультами и вели бы дела по формам и образцам, утвержденным Главным управлением в Москве”).

Нарратор “Фроима Грача” свидетельствует о насильственных смертях так же просто и непосредственно, как и о девушках “с заплетёнными косицами”, прогуливающихся у Алексеевской церкви. В описываемом Бабелем мире грабежи и бессудные расстрелы (“их расстреляли после допроса, длившегося недолго”) — такой же факт повседневной жизни, как и мытьё дочери или игра с внуком.

Дочка “авантюриста” Арона, как и положено подростку, упирается и перечит матери; трёхлетний внук Грача виснет на его пальце, играясь с той же беззаботностью, что и любой трёхлетка, играющий с дедом. Девушки прогуливаются, обнявшись за талии. Кучера играют под каштаном в карты и прихлёбывают вино. Приятель Арона, убив его, заходит поболтать с его женой, непринуждённо сообщая, что тот “отдыхает в саду”.

Жизнь идёт своим чередом, пока одни преступники перенимают власть у других — и по какой-то необъяснимой причине каждый герой вызывает сочувствие и живой интерес, а не гадливость, отторжение или осуждение. Каждый оказывается и жертвой, и палачом, и заботливым дедом/мужем, и преступником, по каким-то немыслимым меркам сохраняющим представление о человеческом достоинстве.

“У этих людей нет человечества. У них нет слова. Они давят нас в погребах, как собак в яме. Они не дают нам говорить перед смертью…” — жалуется Фроиму Грачу Миша Яблочко, убивший несколькими днями раньше Арона Пескина.

Таким образом, если основным приёмом Фолкнера в рассказе “Засушливый сентябрь” становится нагнетание, сгущение ужаса и отвращения через использование ярких языковых выразительных средств, — то основным приёмом Бабеля становится некоторое остранение, “нормализация” ужасающего происходящего, включение чудовищных событий в повседневный контекст.

Этот образ повествования вообще характерен для русскоязычных текстов времён гражданской войны: и для художественных (Шолохов, Платонов), и для документальных (свидетельство Розанова о том, что смерть сына вызвала в нём единственную мысль: о, освободилось пальто, дочери будет, во что одеться).

“На улице дивная погода, — говорит Пескину его будущий убийца за пару часов до преступления. — В моём лице ты имеешь типа, который способен захватить с собой полбутылки с любительской закуской и поехать кататься по воздуху в Аркадию… Ты можешь смеяться над таким субъектом, но я любитель сбросить иногда все эти мысли с головы…”.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File