Июнь. Лейпциг. В этом году для меня это какой-то период закрытия всего, что давно надобно было сделать. 

Весь месяц мне придется готовиться к экзамену по немецкому. Это суицидальный проект. Я не знаю этот язык на тот уровень, на который мне надо его сдать. От нервов у меня чешется голова, и, кажется, начинается дерматит или экзема. 

Вчера. Я пыталась заниматься немецким. На улице бушует природа во всей своей бесстыдной силе. Я наконец переехала в комнату, из окна которой виден двор с деревьями, а не просто голый дом напротив. Я намеренно поставила свой рабочий стол у окна, чтобы наконец хоть так наслаждаться видами природы. Так странно, так долго ждать лето, и так добровольно отдать месяц летней жизни на съедение бюрократической машине псевдо-знания. Но у меня нет выбора. Нет выбора не сдать. И поэтому, мне кажется, я сдам. Мне главное пройти по нижней границе. 

Вот я сижу занимаюсь, а на периферии зрения (im Hintergrund) у меня происходит Пришвин-кор. 

Чю! Сорока пролетела. А вот ухает горлица. Ветром заносит мне в открытое окно маленькие листочки-звездочки красного японского клена с соседского балкона. А вот стрижи визжат, низко на огромной скорости наворачивают круги по двору мелкой стайкой — к дождю. 

И вот какое-то волнение. Знать, что-то у них произошло… дрозды. Горько и пронзительно орут. Носятся туда-сюда вокруг вороны. Ворона держит что-то во рту. Получается, она то ли украла птенца из гнезда, то ли схватила их подрощенного слётка. Горе какое. Мое сердце не может выдержать такого зрелища. Все умолкли на какое-то время. И вот опять! Опять истошно верещат дрозды. Опять летит по двору ворона, и опять что-то держит в клюве. Неужели украла второго?.. безумие. И так повторилось и в третий раз. А потом умолкло надолго.

Довольно продолжительное время я все мечтала подружиться с вороном. Но теперь, кажется, уже не хочу. 

“Did you know that…” “Пришвин увлёкся марксистским учением и вступил в кружок, за что на последнем курсе попал под следствие. Во время следствия он год провел в одиночной камере. Выйдя на свободу, он тут же уехал за рубеж, в Лейпциг.”

Следующий день, то бишь сего дня. Берлин. Приехала, чтобы поставить диагноз у психиатра. Совсем мне несподручно сейчас это делать, но записалась я давно и записаться довольно сложно и ждать надо много. Так что делать это необходимо. 

Брожу полдня в красивом спальном районе, где только зажиточные особняки и кампус университета, между библиотекой и парком. Пытаюсь учить этот злосчастный язык. Заказала в корейском месте у метро оверпрайсд бибимбап. Или какое-то блюдо с похожим названием. Доплатила еще четверть цены за тофу и кимчи.

Дали 5 маленьких кубиков тофу и маалюсенькую мисочку кимчи. Все остальное стеклянная лапша зажаренная в соевом соусе, лежащая на подушке из риса… интересно. 

Место под открытым небом. Ворона попыталась украсть у парней за соседним столиком еду, пока они отошли выбросить какой-то свой мусор. 

Ворона осталась несолона хлебавши. 

Я почти доела и решила отдать ей остатки своей рисовой подушки. Она с недоверием долго подбиралась, чтоб быстро и полностью заглотить куски слипшегося риса. Последний кусок был совсем большой, я была удивлена ее попытками уместить невместимое. В итоге она взлетела с этим куском и полетела куда-то очень далеко от меня, роняя по дороге часть добычи. 

Надеюсь, она не поперхнулась.

Oder?.. даже если поперхнулась… вспомнила я про то, что случилось намедни, может быть это моя месть всем вороньим. В такой изощренной форме великодушия. 

Психиатрка оказалась русской, а еще хабалкой. Я была последней за весь ее, видимо, совершенно невыносимо-длинный четырехчасовой рабочий день. Меня перебивали, мне хамили, меня газлайтили, меня развели на деньги. Все прелести общения с соотечественниками, о которых я уж и позабыла. Все это длилось минут 10-15. 

Вышла и сразу пошла в туалет, и там же и разрыдалась. 

Больно было за уплаченные ни за что, довольно большие для меня, деньги, и что бумажку-диагноз мне так не дали, а значит придется сюда возвращаться и давать этим людям еще больше денег, а самое ужасное — снова общаться с этими ужасными людьми. Которые непонятно по какой причине решили, что со мной можно так обращаться. Горько еще стало от того, что, видимо, я создаю впечатление человека, с которым можно вот так обходиться, и что на месте у меня не нашлось ни сил ни слов возразить что-то вразумительное. 

Я ужаснулась на сколько знакомое и забытое вот это переживание этой базовой мерзкой мизогинии, особенно в медицинской почему-то сфере. И так тошно и страшно стало, и, потом полегчало от мысли, что я больше не живу в этой стране. 

В этот день после приема врача мною было запланировано продолжительное сидение в библиотеке и последующее занятие немецким. 

Ничего из этого, конечно же, уже не вышло, из-за моего разобранного теперь состояния. Вышло только поплакаться в чат такого набившего оскомину, но такого родного левацкого русскоязычного коммьюнити. Там в одночасье меня поддержали и теплым словом, и смешной шуткой, и рассказали о своих опытах. 

Я зарекалась этот месяц держаться от чатов подальше. Но как же сладок и упоителен морок прокрастинации бесконечного потока чатового обмена мнениями и приколами. Не успела я опомниться, как уже читаю все остальное, что сама же на прошлой неделе осмотрительно спрятала в архив.

Голова чешется все сильнее. Надо бы и по этому поводу тоже сходить к врачу. Надеюсь, там меня не будут гнобить. Но теперь уж я поняла, что пусть меня лучше гнобят за то, что я плохо говорю по-немецки, а не за то, что просто существую. Пойду учиться дальше.